Милый, я писала тебе предыдущее письмо с утра, а вечером был урок. Почему-то он проходил так тяжело, как никогда прежде. Какой-то разлад с языком. Надо признаться, что и лекция – самая скучная из всего цикла: законы о печати в новой России. Периодизация, названия законов и прочая муть, для изложения которой я воспользовалась исследованием Андрея Рихтера, специалиста по этой теме (о чем честно сказала). Некоторые оживляющие кусочки, конечно, вставила, но их давила масса малоинтересного для меня материала. Вместе с тем я понимала, что без такой обобщающей лекции не обойтись. Больше того, не исключено, что академический, так сказать, курс по новой печати России как раз и должен состоять из подобных лекций. Но я бы такой курс читать не стала. Я все-таки более живой и живущий живой жизнью человек, а не ученый педант. Короче, я быстро устала от самой себя, перестала получать удовольствие от того, что им рассказываю, и как-то отторглась от английского языка, жуя нечто неудобопроизносимое и неудобопереваримое (вот месть за то, что я над ним смеялась!). А минут за пять до конца почувствовала, что теряю сознание: энергия зашла за нуль. Каким образом я преодолела этот нуль и нашла силы закончить лекцию – не знаю. Знаю только, что после перерыва, когда студенты начали задавать вопросы, я слушала их и, понимая, что говорят, не могла сосредоточиться просто чисто физически, и попросила Дашу переводить. Поскольку весь пар вышел, ответы были скупыми и плоскими. После этого начались запланированные дебаты о роли Ельцина в постсоветской истории. Класс сам собой разделился ровно пополам: восемь человек за, восемь – против. Два модератора вели дебаты (навсегда утек ряд кадров или на время – пока неизвестно). Те, кто против, были воодушевлены гораздо больше тех, кто за. И хотя аргументы у обеих команд были примерно равной силы, по темпераменту те, кто против, опережали соперников. Модераторы, подготовленные гораздо лучше обеих команд, были ими недовольны. И после окончания игры (было почти девять, и я, поблагодарив всех, сказала, что результаты соревнования будут объявлены в следующий раз) обосновали свое недовольство: плохо подготовились, не владели материалом, преобладали общие слова, а не доказательства, победителя назвать невозможно. В принципе мои умные барышни (обе в положении) были правы. Я обещала подумать, как и что мы скажем на следующем уроке. Но, уже сидя без сил в Кикиморе (опять забыла, как пишется), я обратила упреки модераторов не к студентам, а к себе. Видимо, это я не потребовала от них серьезной подготовки и, возможно, я же своим стилем лекций настроила их на такой, а не иной лад. Ну что ж. Себя не перенастроить – придется перенастроить их. Я сидела и думала, что следует сказать, что школа, колледж, учитель не могут дать студенту всего объема знаний целиком, и даже не могут ставить это своей целью. Они могут дать только ключ к знанию, а двигаться дальше студент должен сам. Беда, что я не живу в английском, как в русском, и, конечно, упускаю детали. Впрочем, определенное беспокойство по поводу их совместного со мной участия в их обучении я уже почувствовала. Почти на всех последних классных письменных работах стоит мой домашний знак минус. За исключением буквально двух-трех. Приблизительно, неточно, нет конкретики. И моя вчерашняя вступительная речь была в этом ключе: вы, конечно, молодцы, но мало читаете, читайте больше из того, что я задаю вам на дом. Я по пунктам показала им суть того, что должно содержаться в их работах, а не содержалось. Одна девочка написала, что Россия weak, sick and cold (слабая, больная и холодная). Читая, я рассмеялась. А в классе сказала, что была тронута чуть не до слез. На этот раз моего юмора не поняли (возможно, отсутствие реакции и повлекло внутренний разлад с классом и, как результат, разлад с языком). Но именно это weak, sick and cold, о чем я говорила им на предыдущих лекциях, вызвало резкое желание защитить мою бедную страну. И я произнесла еще одну речь, с цифрами и фактами (включая 84 миллиарда золотовалютных запасов и выплату международного долга), показывающими путь, какой прошла Россия, и ее нынешнее положение, пусть не такое блестящее, но далеко и не такое ужасное, каким было (вот как взбрыкивает патриотизм, естественный, а не навязанный!).

Ели суши с Дашей и Мэттом, он приехал вчера, присутствовал на уроке и не в силах удержать себя вмешался в дебаты – меня это только порадовало.

Вечером, ложась в постель с книжкой Азадовского Небесная арка (Цветаева и Рильке), сказала себе: ни звука, ни мысли о прошедшем уроке. Почитала – и уснула.

А с утра думаю вот о чем: был мой медовый месяц с классом, когда мне все нравилось в них, и, возможно, им кое-что нравилось во мне. Первое разочарование: мое в них – но ведь, по закону сообщающихся сосудов, и их во мне? А нам хочется, хочется нравиться, хочется несмотря ни на что, ни на возраст, ни на опыт, ни на знание тщеты всего.

Целую.

26 февраля

Милый, моя нервная, или имунная, или еще какая-то система оказалась затронута глубже, чем можно было думать. Сегодня суббота, а я все не могу прийти в себя. В четверг происходило заранее оговоренное интервью с журналисткой, которая знает русский: двадцать лет назад ее родители эмигрировали из Молдавии. Интервью поручил университет для своих университетских целей. Мы с Дашей назначили ей встречу в кафе Paradiso (Парадисо – ударение на первом слоге, можешь себе представить?). Почти час я впаривала девушке медленно и логично (чего терпеть не могу) про ситуацию в России с цензурой, Путиным и прочее, а она глядела на меня круглыми глазами, что-то писала в блокноте (хотя записывала на диктофон), и видно было, что она мало что понимает. А может, она просто была напугана ответственностью и потому так таращила глаза. Это тоже изъяло из меня некоторую часть энергии. Прошлую ночь совсем не спала, несмотря на то что надрызгалась валокордину. С утра гуляла час, но никакой кислород не восполнил моих потерь. Правда, я еще пропылесосила квартиру. Но уж после этого валялась как бревно, не в силах ни писать, ни читать. Легла в восемь часов вечера, погасила свет, просто чтобы полежать в темноте. Слава Богу, после одиннадцати уснула и проспала часов десять. Утром сегодня решила, что все в порядке. Приняла душ, сварила куриный бульон, пошла во французскую булочную и уже на улице поняла, что сил нет. Мысль о следующем уроке мне отвратительна. Ручонки дрожат. Физика никуда. Пытаюсь писать тебе письмо, чтобы вспомнить, как это делается.

Несмотря на разлад с английским и признание моей личной вины в том, не могу удержаться, чтобы не привести такой диалог:

– Приятно встретить вас!

– Приятно встретить вас!

– Как вы?

– Прекрасно! А вы?

– О, прекрасно! Я только что встретила Салли (или Долли)!

– Реально?!

– Да.

– И как она?

– Прекрасно!

– Реально?!

– Да.

– Приятно встретить вас!

– Приятно встретить вас!

После этого расходятся. Неважно, знакомые или незнакомые. О, really?! С непередаваемой интонацией, которая плотно сидит в ушах всякого, кто хоть раз ее услышал. Забыть этот обмен восторженно-изумленными восклицаниями, как будто кто-то высадился на Марсе или, по крайней мере, выиграл сто тысяч баксов в лотерею невозможно. Вспоминается Леня Костюков с его Великой страной, над которой я хохотала сначала до потери пульса, а после перестала, потому что стало скучно. Боюсь, и мое веселье подойдет к концу, станет скучно, и я перестану веселиться.

Я подумала, что ты так переживаешь мой отъезд (переживал), потому что ты Весы, твое равновесие нарушилось, и тебе трудно прийти в норму. Но когда ты придешь (или уже пришел), то опять привыкнешь к уже новому равновесию, и быть может, я не так стану и нужна тебе. Даже наоборот: опять придется привыкать. А? А может, все дело в том, что завтра Касьянов день и вообще високосный год?

Бетти целую ночь читала мои записки, прочла и сказала своим задыхающимся от чувств голосом чудесные слова. Я обрадовалась. Она строгая, и я не знала, как она все это воспримет.

Береги себя.

Целую.

28 февраля

Вчера ездила с Бобышевыми в парк, парк называется Озеро в лесах. Все сухое, на деревьях старые, необлетевшие листья, и, кажется, держатся так крепко, что никакому дождю не размочить, никакому ветру не оторвать, неясно, как они уступят молодым листьям при такой крепости. А вот и понятно, по опыту всех весен, какая на самом деле кажимость – эта сила старых листьев перед наступлением молодых. Снега все давно истаяли, небо голубое, солнце желтое, с ихним Фаренгейтом не умею справиться, но по ощущению градусов десять нашего Цельсия, то есть вот-вот весна. Мы гуляли три часа, я выгуливала свою усталость, хотя настроение было испорчено Дашиной и Наташиной простудами. Навстречу молодые люди мчались на скейтбордах, все подряд здоровались, как в деревне. Так принято. Еще ходили люди с разной породы собаками, всех провожала улыбкой, но ни одного Чарлиного родственника. Насчет собак. Бобышев рассказывал, что первое впечатление от Америки: все люди улыбаются и даже все собаки добрые, такой гуманизм без берегов. А оказалось, собак принято кастрировать, оттого они добрые. Насчет скейтбордов. В университетской библиотеке объявление: no – roller blades, roller skates, skateboards. Понятно, да? Это как если бы в салунах было написано: на лошадях не заезжать. Но с тех пор сколько воды утекло, и студенческая публика как будто поинтеллигентнее ковбоев. А все равно. Они считают: лучше предупредить. И предупреждают: на продуктах, на товарах, везде и про все, чтоб не было недоразумений. Мы говорили с Бобышевым о манипуляциях как скрытом методе управления не только в России, но и во всем мире. Но все-таки, напомнил мне Бобышев, здесь, на Западе, невозможно заткнуть рот политическому оппоненту. В этом и заключается разница. Американцы смеются над нашей свободой слова, при которой ни один российский телеканал не осмелился показать пшик с показательным запуском ракеты. Так и вижу постно-лицемерную физиономию одного из многочисленных Ивановых, который все это наверняка объяснял как успех нашего боевого оружия и нашего бравого солдата, тьфу, генерала.

Даша привезла из офиса твое письмо и Юнны. Юнна написала, что умер Сергей Аверинцев. Ты – про ор мартовских политических кошек.

У нас в доме гнездовье божьих коровок. Где они гнездятся, не знаю, в стенах или в трубах, по которым идет теплый воздух, но постоянно какое-нибудь живое рыжее существо с крапинками ползает по ковролину. Я их люблю и считаю хорошим знаком, когда они являются. Видишь, у вас Ивановы, а у меня божьи коровки. Выходит, мне в самом деле повезло.

По телевизору в прямом эфире вручают оскаров. Накануне показывали вручение независимой премии кинокритиков – на оскаре все вызывающе роскошно (смокинги, атласные платья со шлейфами, открытыми плечами и частично грудью), у независимых все подчеркнуто демократично (джинсы, свитера, кожаные костюмы). Наблюдаем непосредственно это, а не ваши гадости. Но если честно, гадостей и тут хватает. Не говорю про Говарда Стерна, который опять попался при переключении кнопок. Есть передача, которую ведут две обезьяны, мать с дочерью, дочь старше матери, поскольку мать подтянута во всех местах, постоянно дрыгает плечиком и машет ручкой эдак молодежно. Про что передача? Исключительно про то, кто в чем (про movy stars). Они и сидят на таких высоких стульях, как на насесте, и кудахчут, и сплетничают. Тошнотворная, длинная, как сопля, сплетня.

Целую.

1 марта

Бобышев рассказывал, что в университете, на славянском отделении, есть курс, который называется Падшая женщина и лишний человек. Можно придумать какой угодно забавный поворот и сделать из этого университетское чтение.

Думала о том, из каких шагов складывается походка судьбы. Вот я привела тебя в Комсомолку, в Фонд социальных изобретений (нет, сначала, конечно, я с тобой познакомилась, а еще что-то было раньше, но это мы уже прочитали в Собрании сочинений). Потом Фонд в лице Алференко отправил меня на Аляску в составе группы, возглавляемой тем же Алференко. В аэропорту группу разобрали доброхоты-американы, чтобы поселить у себя – я досталась на поселение Розмэри и Эрнсту. Потом Розмэри прилетела в Москву и жила у нас, познакомилась с Наташей и рассказала ей о грантах, какие существуют для учебы в США. Наташа срок своего гранта пропустила, но после безо всякого гранта сдала экзамены и улетела в Штаты. Я к ней ездила десять лет кряду. В результате я здесь и читаю лекции. От конца к началу можно проследить. А от начала к концу? Случай, случай, случай – и пожалуйста, линия и закономерность.

Тебе не икалось? Рон пригласил нас с Дашей на ужин в очередной итальянский ресторан Biaggi’s. Он был с женой Ингой и дочерью Николь. Николь старше Даши на год и тоже художница, работает в какой-то компании по дизайну. С Ингой мы знакомы по прошлому разу, она немка, тоже художница. Мы сидели с ней рядом, и я рассказывала все подряд, и про книжки, и про пьесу Суси, и про новый роман, который пишу, и про Чарли, и про дачу, и про дом напротив американского посольства, откуда мне принесли визу на угол дома, а больше всего про тебя. Даша вставляла симпатичные соображения и замечания (в том числе про нашего мужа, между прочим, почетного гражданина Балтимора). В результате нарисовался столь прекрасный образ (в конце я сказала: he is a really good guy, что и Рон, и Инга наперебой заговорили о том, чтобы пригласить тебя в Урбану. Я с важностью отвечала, что ты только что из Таиланда и тебе опять в Таиланд и т. д. Рон посчитал по пальцам и воскликнул: но вы же расстались на четыре с половиной месяца! На это я отвечала, что, когда мы обсуждали его (Рона) предложение, он (муж) сказал: поезжай, это даст тебе новое дыхание. В этом месте Инга чуть не прослезилась, заметив: какой хороший человек и совсем не эгоист. Вот тут я и ввернула насчет good guy (guy – парень, а не гей). В общем, вечер удался. Я пила, естественно, кампари и ела, естественно, shrimps, а также заказала cafe espresso и шоколадный торт, который в результате положили в прозрачную коробку, чтобы я забрала его домой – так тут принято (если не доешь).

Беседовали о течении времени. Рон заговорил о том, что чувствует себя внутри мальчишкой (думаю, ему больше пятидесяти). Я стала упрашивать Дашу пересказать стихи, которые написала за день до этого. Упросила. Рон выслушал и сказал: точно. Когда мы вернулись домой, прочла Даше эти стихи. Она сказала: пошли Валерику. Посылаю.

Рон сказал: я никогда не смотрюсь в зеркало, а когда смотрюсь, не понимаю, кто там в зеркале.

You are really а good guy.

Целую.

2 марта

Милый, со мной творится что-то непонятное. Второй раз не могу дочитать лекцию. Ближе к концу чувство, что вот-вот что-то случится, темнеет в глазах и почти теряю сознание. Хватило сил найти место, где прерваться, сказала: I am sorry, I have to make a break. То есть вынуждена сделать перерыв. Вышла, преодолела, шатаясь, коридор, побрызгала в туалете водой в лицо, минуту постояла на улице (мы занимаемся на первом этаже, наша аудитория первая у входной двери), вернулась и, уже сидя, а не стоя, дочитала. Это первая лекция из четырех самых интересных, про Путина, и я чувствовала себя нормально, и думала, что не буду напрягаться, а распределю силы так, чтобы не устать, и на тебе. Сказала студентам, что мы не станем обсуждать тему лекции, а дождемся следующих лекций, потому что, думаю, в них будут содержаться ответы на вопросы, которые возникли, на всякий случай пусть запомнят или запишут их, и если все-таки не услышат ответов, тогда зададут. Я и собиралась так сделать, но вышло, как будто из-за моего полуобморочного состояния. Вдруг увидела в их глазах понимание и сочувствие. Некоторые, выходя, желали здоровья. На этот раз я выкарабкалась легче, чем в прошлый, и уже на следующее утро мы уехали в Чикаго (пишу тебе из Чикаго). Видимо, то, что я прервалась, помогло. Но я не в силах была продолжать. Главное, я не знаю, что это такое и как себе помочь. Мы обсуждали казус с Бетти и более всего склонились к мысли, что это падение давления. Она обещала поговорить со знакомой врачихой и попросить совета, как быть. А я собираюсь купить коньяк и прихлебывать на лекции. Представляешь, какое удовольствие для меня! А для студентов! Прости, что огорчаю, но мне некого, кроме тебя, огорчать.

Приехали в Чикаго, потому что Даша принимает участие в выставке-ярмарке, которую устроили ее друзья. Потом напишу, что это такое, когда увижу. И про Дашины поделки напишу. Как обычно, я у Бетти, Даша – у Мэтта. У него был день рожденья 3 марта, и я пристроила толстый словарь в качестве подарка ему. У Бетти отоспалась. Почему-то в Урбане я сплю плохо, а у Бетти хорошо. Но все равно голова не такая. Возможно, еще и оттого, что на улице сильнейший ветер, и у нас все свистит.

Целую тебя.

5 марта

По телефону врач Марина Кузнецова поставила понятный диагноз: эмоциональное перенапряжение. Требуется успокоительное средство. Обещала выписать рецепт, а Бетти возьмет в аптеке – бесплатно. Но дело не в деньгах, а в том, что иначе лекарство не купить: я не пациентка Кузнецовой, а без рецепта никто лекарства не продаст.

Воскресенье. Я скучная, потому что нет событий, и я не в форме. Вчера Даша взяла меня на выставку-ярмарку: нечто вроде того, что у метро Измайловская, всякая поделочная самодеятельность: украшения, тряпочки, сумочки, конвертики. Для развлечения художественной молодежи. Даша приготовила браслетики и маечки, на которых жидкой резиной навела рисунки, очень милые. Но маечки развесили неудачно, они потерялись в общей массе вещей, а пару браслетиков все же купили (по 5 долларов за штуку).

Даша возила в гости к Мэтту. У него обалденной красоты окно, длинная бестолковая квартира, как бы и богемная, и мальчишеская. Одна стена завешана работами с выставки, устроенной недавно: белые толстые квадраты из какого-то тяжелого пластика, из которых, как сквозь изморось или воду, проступает Дашино лицо. Было бы неплохо, будь фотографии, странным образом туда вмонтированные, лучшего качества. В целом жилище оставило тяжелое впечатление, не знаю отчего. Какой-то общей бессмысленности и тупиковости. Но, может быть, виной мое состояние.

В половине седьмого, встретив закат в пути, добрались до дому. В результате всеобщих дружеских усилий получила лекарство diazepam. По типу седуксена или тазепама, насколько понимаю. За обедом выпила немного красного вина и расслабилась без всякого тазепама. А до этого трясучка, и давление прыгало от 100 (верхнего) до 170. Может, мне начать пить? На всякий случай мы с Дашей купили маленькую бутылочку коньяка за десять долларов.

На пути в Урбану несколько раз видели вьющиеся вуали, состоящие из птичьих стай, как в Риме, помнишь? А потом вдруг дорогу пересекли низко летящие крупные птицы, и одна, тяжелая, пролетела, медленно хлопая крыльями, прямо над носом нашей машины, и я закричала: смотри, смотри, утка!

Мы с Дашей обрадовались, что их с Сережей дружок Саша Жуков стал зампредом. Он умный, образованный и порядочный.

Целую.

7 марта