Будильник забился в дребезжащих музыкальных конвульсиях и пинком вытолкнул меня из сна. Я нащупал телефон и поднес его к расфокусированным за ночь глазам: на экране вместо аларма пульсировал незнакомый настойчивый номер. Этот неожиданный утренний обман заставил меня провести пальцем по экрану – я не смог устоять перед соблазном свалить вину за свое пробуждение на вполне конкретного человека, хоть и понятия не имел, на кого именно.

– Да?

– Але? Это Никита? – спросил низкий мужской голос.

– Никита. А это кто?

– Хер в пальто. Здесь я задаю вопросы, мудила.

Я проснулся стремительно и сразу – настолько, что головной мозг накрыла острая форма декомпрессионной болезни, слишком уж быстрым оказалось всплытие из сонных расслабленных глубин.

– Боже, неужели это моя совесть?

– А ты не охуел там случаем, долбоеб? Это что еще за приколы такие – разбивать стекло в машине и оставлять номер своего телефона?

Я перестал дышать. Если я сейчас разговариваю с Жанной, то та параллельная реальность, куда занесло меня спросонья, была мне совсем не по душе.

– Слышь, ты там обледенел, что ли? – мужчина на том конце провода терял терпение, и делал он это явно быстрее, чем я осознавал свалившиеся на мою сонную голову проблемы.

– Да. То есть нет. Уверены, что вы не моя совесть? И что здесь нет никакой ошибки?

– Какая, нахуй, ошибка, мудила? Ты Никита?

– Никита. А вы кто?

– Виктор Константинович.

– Вы от Жанны?

– От Хуянны. Ты че, бухой, что ли?

– Боюсь, что ответ на этот вопрос расстроит вас еще больше. Давайте я лучше…

– Давайте без давайте.

– О’кей, я хотел сказать – позвольте мне срезюмировать. Вы Виктор Константинович, у вас белый «Порше Кайен», у вашей машины разбили камнем стекло, а в салоне вы обнаружили записку с моим именем и телефоном. Все верно?

– Ну.

– Ну тогда это пиздец, я согласен.

– Что – согласен? Согласен он. Ущерб возмещаем? Или же потребуется личная встреча? Ты же, сука, мне весь салон расхерачил. Реально не врубаешься, что ли?

– Сколько?

Мой утренний собеседник сказал сколько.

– У меня столько нет.

– А мне срать, есть у тебя или нет. У тебя времени – до вечера. Номер телефона, который у тебя высветился, привязан к моим счетам в Сбере, Альфе и Райфе – выбирай, что больше нравится. Если до вечера денег не будет, начну тебя пробивать. В реале. Но тогда и сумма будет больше. Время, моральный ущерб, все дела. Ты понял меня, мурзилка?

«Что еще за мурзилка?» – хотел было спросить я, но не успел – связь прервалась, и я подумал, что при самом благоприятном раскладе я этого никогда не узнаю.

Надо было вставать и срочно что-то придумывать, мой гениальный план достучаться до Жанны конгениально не сработал, зато теперь я знал, сколько стоит отремонтировать салон внедорожника с эмблемой «Порше» на капоте, после того как туда влетел булыжник, – и как только я жил без этого знания целых двадцать семь лет? После недолгих размышлений я набрал своего ангела-хранителя: единственный способ убедить закрывшего мне кредитную линию Гришу дать в долг – это рассказать ему всю правду. Это сработало – история про то, как я намеренно запустил камнем в первый попавшийся мне под руку «Порше Кайен» да еще и любезно оставил номер своего телефона, настолько потрясла моего брата, что уже через несколько минут необходимая сумма была у меня на банковском счету. Впрочем, провела она там совсем немного времени, почти сразу я переправил ее дальше, неведомому и грозному Виктору Константиновичу, и оперативно получил от него СМС успокоительно-нейролептического содержания: «Инцидент исчерпан, мурзилка. Еще раз сделаешь так – убью».

Утреннее недоразумение с «Порше Кайеном» – с «Фальшеном», если уж быть совсем точным, – прошлось адреналиновым передозом по самым удаленным нейронным связям в моей голове. Я словно бы не рассчитал и чересчур сильно проснулся, с разбегу проскочив станцию «бодрствование» и укатив далеко за флажки нормальности. Поэтому неудивительно, что по дороге в «Цельсиус» я почти сразу сбился с пути и, пройдя через невидимые, звенящие крохотными серебряными колокольчиками ворота, неожиданно оказался в стране «Что, если?». Это очень трудно описать или объяснить, это всегда происходит внезапно и сразу, вот как сейчас – у моих сказочных историй отошли мистические воды и все, что я успел сделать, это второпях вытащить телефон и запустить на нем диктофон.

Что, если… Что, если… Что, если…

Что, если детерминизм больше не работает и следствие теперь предшествует причине? Что, если главный герой, скажем дизайнер в бюро, проснувшись однажды утром, чувствует, что у него онемело все тело с правой стороны и сильно болит голова, тоже справа? Он умывается, чистит зубы, а когда сплевывает остатки пасты в раковину, видит бурую кровь, много крови. Потом он внезапно обнаруживает, что не может дозвониться до своей девушки. Придя на работу, он узнает, что его без объяснения причин сняли с проекта, который он вел последние несколько месяцев. Причем его проект передали не кому-нибудь, а его лучшему другу. Он пытается дозвониться до друга – никто не берет трубку. Еще раз набирает свою девушку – то же самое. Он уходит из офиса, в прострации бродит по городу, пытаясь понять, что происходит, и на одном из нерегулируемых пешеходных переходов его сбивает машина. Он чувствует сильный удар справа, и в этот момент понимает, что все это время, с самого утра он на самом деле находился в больнице, в палате интенсивной терапии, куда попал после дорожного происшествия.

Или же… Или же… Или…

Что, если человек решил стать писателем, реально – уволился отовсюду и засел за роман и через какое-то время стал замечать, что попросту исчезает, что постепенно становится невидимым? Сначала замолчал его телефон, потом его перестали видеть люди на улице – прохожие шли прямо на него, продавцы игнорировали его в очередях, водители маршрутки не останавливались на его поднятую руку. Потом это перекинулось на неодушевленные предметы, на нем больше не срабатывали датчики движения – перед ним не открывались автоматические двери, он не мог помыть руки в туалете торгового центра и даже телефон отказывался распознавать его лицо. В конце концов от него уходит единственный близкий человек – его девушка. Она, как и все остальные, в определенный момент просто перестает его видеть, и не только его, она больше не видит себя рядом с ним. Так главный герой окончательно превращается в человека не от мира сего…

Я судорожно выдохнул, надеясь на паузу, летящие в меня истории разогревали воображение и кровь, моя кожа дымилась, меня мучила жажда, но вдохновением дирижировал вовсе не я.

Что, если главный герой – слабохарактерный и безвольный человек, попросту тряпка, все им помыкают, не ставят его ни в грош? И даже любимая жена постоянно говорит ему об этом, каждый день дает ему понять, что не будет вечно мириться с его слабохарактерностью. Наконец в один прекрасный день ему все это надоедает. Он проходит тренинг по развитию воли и принимается за дело. Он начинает раз за разом отстаивать свою точку зрения, делать то, что считает нужным, а не то, что ожидают от него окружающие. И постепенно его жизнь меняется, он зарабатывает себе репутацию человека с железной волей и делает стремительную карьеру на работе. Сослуживцы, которые раньше над ним посмеивались, теперь становятся его подчиненными. К нему внезапно начинают липнуть женщины – буквально, даже в самых неподходящих местах. С женой в результате он расстается – невозможно жить с человеком, который в тебя не верил. В финале главный герой отправляется в служебную командировку, приезжает в аэропорт, и тут на нем срабатывает рамка металлодетектора. Его обыскивают с ног до головы, даже заставляют раздеться, но ничего не находят. И поскольку аппаратура упорно показывает присутствие большого количества металла, человека с железной волей отказываются пускать в самолет. С тех пор главный герой вынужден передвигаться только поездами, и это единственное неудобство в его новой прекрасной жизни.

Все.

Трясущейся рукой я отер пот с горячего лба, на языке противно перекатывался сухой песок африканской пустыни, я зашел в первый попавшийся магазин и остановился перед двухметровым шкафом-холодильником. На маркетологов «Кока-колы» в этом году снизошло божественное озарение – на каждой из красных этикеток охлажденных пол-литровых бутылок, словно на сайте знакомств, красовалось женское имя. Я честно перебрал все до одной бутылки, но Жанны так и не обнаружил. Пришлось довольствоваться Юлей, кассир меланхолично пробил чек, я вышел на улицу и скрутил запотевшую неподатливую пробку. Через пять минут с Юлей было покончено – пустая липкая бутылка из-под газировки отправилась в урну.

Истории всегда обдавали меня жаром – с тех самых пор, когда меня, полуживого, едва не погибшего от переохлаждения, вытащили из полыньи на Неве. После этого я как-то незаметно выпал из своих дружеских компаний и начал проводить почти все свободное время у мамы на работе, в читальном зале библиотеки нашего района. Мама сама подбирала для меня книги, у нее был безупречный литературный вкус, и мне нравится думать, что он частично передался и мне, вместе с русыми волосами и зелеными глазами. Правда, книги – точнее, романы – довольно быстро мне наскучили. Тогда я этого еще не понимал, но теперь могу сформулировать очень четко – я искал в романах прежде всего сердцевину, собственно историю. Мне нравилось чувствовать ее пульсацию, ее тепло, что обдавало с ног до головы, нравилось ловить это излучение пальцами, кожей, губами, даже закрытыми веками. Но в романах эта сердцевина была спрятана за толщей слов, словно специально расставленных таким образом, чтобы пропускать через себя как можно меньше. И чем талантливее был писатель, тем изощреннее и крепче оказывалась паутина слов. Отступления, описания, пейзажи, размышления, психологические зарисовки, поток сознания – все это сбивало и мешало воспринимать главное, и я начал понемногу остывать к книгам. И тут мама, видимо что-то почувствовав, дала мне почитать Шекспира. До сих пор помню тот шок, который я испытал, – это была история в ее изначальном, дистиллированном виде, горячая настолько, что временами приходилось прикрывать ладонью глаза. Казалось невероятным, что история способна существовать самостоятельно и обособленно, что можно взять и вырвать ее из романных оков. С тех пор я читал в основном только пьесы, ну разве что сценарии еще иногда.

Показалось здание бизнес-центра, день окончательно утвердился в своей привычной колее, словно и не было сегодня утром телефонного землетрясения и последовавшего за ним кратковременного выхода в стратосферу еще не сочиненных историй. На стоянке перед бизнес-центром я увидел белый автомобиль Жанны, с неповрежденным салоном и целыми стеклами, и едва не рассмеялся – вот ведь идиот, надо было хотя бы номера ее машины запомнить… Хотя нет, не идиот, а как он там меня назвал – мурзилка?

Я поднялся на лифте в «Цельсиус», нацепив на лицо деловую сосредоточенность и крайнюю степень занятости – этот универсальный бронежилет всех офисных бездельников, и следующий час торопливо расшифровывал свои бесценные диктофонные записи. Будучи перенесенными на экран, а потом и на бумагу, овеществленные мной сегодня истории по-прежнему оставались горячими и пульсирующими – так что я снова вспотел, даже несмотря на то что предусмотрительно снял с себя пиджак. Наконец я вытащил из уха упругий вкладыш наушника: отличный улов, целых три сюжета и – бонусом – щемящее сладкое чувство, что тебе принадлежит весь этот огромный мир целиком. Я закинул руки назад, сложил пальцы в замок на затекшей шее и с удовольствием потянулся. Затем поднялся, снял со стула пиджак и направился к выходу: еще не было и двух часов дня, а я все, что хотел, сегодня уже сделал.

Я вышел на лестничную площадку, нажал на кнопку и в ожидании лифта отошел к выходящей на улицу стеклянной стене, прижался лбом к запаянному в стеклопакет спокойствию и звуконепроницаемости. Весна давно уже обосновалась на отбитых у зимы позициях, укрепила периметр зеленью листвы на деревьях и побегами сочной, словно только что выкрашенной травы, на всякий случай выставив на городских термометрах несколько лишних – сверх установленной нормы – крупнокалиберных градусов.

Я скосил глаза немного вниз и вправо и вдруг обездвижел, примерз лбом к мгновенно покрывшемуся инеем стеклу: на парковке напротив бизнес-центра стояла Жанна, в ослепительном белом платье и туфлях на высоком каблуке. В руке у нее был телефон, она переводила взгляд с него на дорогу и обратно, словно дожидалась кого-то. Ее белый, в тон платью «Порше Кайен» прирученным псом стоял тут же неподалеку, готовый в любой момент прыгнуть, вцепиться в глотку любому, кто попытается приблизиться к его хозяйке.

Я полностью, целиком превратился в зрение, в один большой и жадный глаз, и даже мои губы обзавелись вожделенной дальнозоркостью. Не обращая внимания на густеющий вокруг меня холод, я поедал Жанну, поглощал ее, впитывал в себя. Я совершенно утратил ощущение времени, какую-либо связь с реальностью, теперь во всем окружающем мире была только она, Жанна, и ее белое, головокружительно облегающее безупречную фигуру платье. Я скользнул взглядом вниз, на ее бежевые туфли, акробатически поднятые тонкими каблуками над землей. Лодыжки, изящные косточки, выглядывающие сквозь хитроумно переплетенные ремешки. Гладкие, матово-ровные, словно парафиновые икры, округлые колени, едва угадываемые под тканью платья бёдра… Позабыв про опасность переохлаждения, вообще про все позабыв, я впускал в себя холод Жанны, и мою грудь, все мое тело заполнила головокружительная невесомость. Я словно бы на полной скорости влетел на самую высокую дугу американских горок, тележка качнулась, центр тяжести сместился, и через мгновение я ухну, свалюсь в звенящую от нетерпения пропасть.

Жанна застыла, оторвалась от экрана телефона и вдруг резко подняла голову.

Мне словно плеснули в лицо кипятком. Я отпрянул, отпрыгнул от стекла, едва не вскрикнув от неожиданности и боли, – на мгновение мне показалось, что кожа со лба так и осталась на заиндевевшей стеклянной поверхности, намертво к ней примерзнув. Я схватился за саднящий лоб, и наваждение тотчас прошло. Я осторожно вернулся к стеклянной стене, но Жанны на стоянке уже не было, и лишь ее холеный, обманчиво флегматичный автомобиль по-прежнему смотрел на проходивших мимо людей немигающими светодиодными фарами.

Я отошел от стены, вернулся к лифтам и только сейчас осознал, насколько онемело от холода все мое тело – пора бы мне уже привыкнуть к тому, как действует на меня эта девушка, но только как к этому привыкнуть? Я подышал на окоченевшие ладони, потер их друг о друга, и тут меня настиг выпущенный из волшебной страны «Что, если?» бумеранг воображения. Он больно ударил меня по гудящему затылку, и еще один сюжет выпал из моей головы, раскрылся перед глазами, словно чудом процарапавший вечную мерзлоту подснежник.

Что, если точно такое же онемение испытывал Пигмалион всякий раз, когда пытался оживить собственноручно созданную статую? Что, если он так же коченел и замерзал, стоило ему только приблизиться к мраморному изваянию нечеловеческой красоты? И что, если со временем все это только прогрессировало и ухудшалось, усугублялось и прогрессировало и одна за другой попытки Пигмалиона вдохнуть в статую жизнь застывали изморозью на его обмороженных губах? Так что, вместо того чтобы оживить отполированный холодный мрамор, Пигмалион в конце концов сам превратился в неподвижную статую. В уродливый усталый монумент, в остывший памятник всем любовям мира…