Я проснулась, когда уже рассвело. Резко. Словно от толчка. Мне даже почудилось, что это дернулся в моих объятиях Никита. Что его снова накрыла эта проклятая дрожь. Я прислушалась к нему. К его дыханию. Но все было тихо. Чуть ли не беззвучно. Значит, показалось. Вот и хорошо.

В комнате стало заметно светлее. И эти подсветившие изнанку штор первые утренние лучи обострили мое внимание. Заставили отвлечься от Никиты. Посмотреть внутрь себя.

Все тело тихонечко ныло. Будто бы затекло. Будто я его отлежала. Даже не так. Руки и ноги были чересчур напряжены. Очень похоже на то, когда во сне сводит мышцы. И одновременно во всем теле ощущалась непривычная слабость. И еще голод. Буквально: совершенно зверский аппетит. Ужасно хотелось чего-нибудь высокобелкового. Мяса, например. Я с удивлением прислушалась к себе – можно, кстати, и сырого.

Осторожно, чтобы не разбудить Никиту, я высвободила руки. Убедилась, что не потревожила его. И медленно села на краю кровати.

И тут мой организм преподнес сюрприз. Точнее, сразу несколько. У меня закружилась голова. Я почувствовала сильную тошноту. И одновременно – не терпящий отлагательств позыв к мочеиспусканию. Так что мне пришлось вскакивать. И бежать в ванную комнату. И уже там, сидя на унитазе, борясь с головокружением, с подступающей откуда-то снизу дурнотой, я неожиданно поймала себя на мысли: уж не беременна ли ты, часом, подруга?

Беременна? От одного этого слова внутри начала звенеть тонкая радостная струнка. Я даже замерла, жадно вслушиваясь в себя. Ожидая, что под сердцем вот-вот толкнется крохотная строптивая ножка. Но вместо этого в глазах потемнело, и я потеряла сознание.

Десять минут спустя я вышла из ванной комнаты. Немного ныло плечо, которым я ударилась при падении. Но в остальном все было не так уж и плохо. Голова цела – и на том спасибо. Под душ, правда, я вставать не рискнула. Головокружение так и не ушло до конца. И еще меня чуть заметно знобило. Поэтому я только умылась. Почистила зубы. И поняла, что должна срочно что-нибудь съесть. Вот как насчет мяса? По-моему, прекрасный вариант.

В спальне я обнаружила, что Никита тоже проснулся. Он, не двигаясь, лежал под одеялом, только голова торчала наружу. И смотрел на меня своими большими, с зеленоватым отливом глазами. Казалось, за ночь они еще больше увеличились. На контрасте с его бледным осунувшимся лицом. Я подошла к нему и поцеловала.

– Доброе утро, любимый. Ты как?

Никита покрутил головой, словно искал кого-то еще в нашей спальне. Затем снова встретился со мной взглядом. И произнес:

– Сом бедре.

Я вздрогнула.

– Что, прости?

– Чиль пассете, ристе икке лене. Баре свахети хеле крёппен.

Комната качнулась перед моими глазами. Я почувствовала необходимость сесть. Ноги подогнулись, и я опустилась на кровать. Никита продолжал мне что-то говорить. Столь же нечленораздельное и совершенно непонятное. А я в ответ могла лишь молчать. Оглушенно. И растерянно. Похоже, обморок в ванной не прошел для меня бесследно. Видимо, я все-таки ударилась при падении головой. Снова навалились тошнота и головокружение. Вместе со слабостью. И с ее реалистичными, осязаемыми видениями. Больших, сочащихся кровью кусков сырого мяса.

И тут у меня внутри что-то щелкнуло. Переключилось. Или же наоборот – встало на свои места. Наваждение исчезло. И я вдруг начала понимать Никиту. Словно мгновенно выучила какой-то новый, до этой минуты неизвестный мне язык.

Никита сказал, что ему лучше. Намного. Что его практически уже не знобит. Только слабость во всем теле. А так – все ничего.

Вот и славно. С клиникой, получается, можно пока повременить. Нужно только температуру ему измерить. И обязательно что-нибудь съесть.

– Ну что, температуру померяем? Так, на всякий случай?

Никита кивнул. Я осмотрелась по сторонам в поисках градусника. Видимо, остался на кухне. Там же, кстати, ждет меня холодильник. А в нем, я это точно помнила, пара кусков мраморной говядины. Я поднялась и вышла из спальни.

Градусник отыскался на диване в гостиной. Я измерила Никите температуру: 33,6 градуса Цельсия. Странно. Не иначе как прибор неисправен. Показывает тройку вместо шестерки. Нужно будет новый купить.

– Знаешь, я бы съела чего-нибудь. Ты как?

– Икке. Я виль совер, – ответил Никита.

– Ну хорошо, поспи. Если что – я на кухне.

Я уже направилась к дверям. Но остановилась и снова посмотрела на термометр у себя в руке. Подумала. И засунула его себе под мышку.

То же самое: 33,6 градуса. Ну теперь уж наверняка – неисправен.