На следующий день мое состояние не изменилось, и ближе к вечеру я позвонил Грише и уговорил его сходить со мной в сауну. К этому времени я ощущал себя, точно спятивший гипотермический стахановец, зачем-то выполнивший за день годовую норму дрожания и вот-вот собирающийся взять на себя новые патологические обязательства. Поначалу я еще пытался как-то переломить ситуацию – стоически, чуть ли не до ожогов подставлял себя под горячие, исходящие клубами пара струи воды в душевой кабинке, надевал зимнюю одежду и до изнеможения отжимался и приседал. Под конец я решил взять хитростью и незаметно заснуть, но дрожь была начеку, она не позволила мне отключиться и хотя бы на пару часов забыть о болезни. Так что я надеялся, что импортированное из Суоми сухое стоградусное тепло в обществе старшего брата поможет мне наконец разомкнуть этот круг. Ко всему прочему, подступающие к потемневшим окнам сумерки уже сгущались пару раз в пространстве смутной фигурой так и не досочиненного мной Пигмалиона.

Я оказался прав, пусть и весьма фрагментарно, в сауне мне действительно стало лучше, дрожь и озноб заметно ослабили хватку, хоть и отказались отходить от меня далеко, а вот ощущение хрупкости никуда не исчезло. После сауны мы с братом сидели в баре и пили – я водку, а Гриша пытался прочитать официанту местную коктейльную карту, от начала и до самого конца. Я смотрел на раскрасневшееся безмятежное лицо брата, на все заметнее укореняющиеся в нем с каждым годом тяжеловесное спокойствие и уверенность в себе, какую-то даже породистость, что ли. Как солнце оставляло на коже свои отпечатки в виде загара, так и высокооплачиваемая ответственная работа исподволь меняла внешний вид человека, – это трудно объяснить, но невозможно не чувствовать.

Гриша добрался уже до середины коктейльной карты, его движения стали заторможенными и вальяжными, что еще больше добавило ему начальственной стати. Раскрывшиеся после сауны поры его лица заволокло мягкое опьянение, незаметное и слабоалкогольное, как красно-оранжевая жидкость, которую он сейчас втягивал в себя через трубочку. Кубики льда в его стакане тоже казались оранжевыми, они вобрали в себя весь свет, до которого смогли дотянуться в полумраке бара, и их гипнотическое свечение одновременно и тревожило, и усыпляло.

– Гриш, скажи, зачем ты вытащил меня тогда из проруби? – Гриша вздрогнул и прекратил потягивать свой «апероль шприц», и только лед все так же продолжал светиться в его наполовину опустевшем стакане.

Наконец брат вышел из оцепенения, вскинул руку, подзывая к себе официанта, а когда тот подошел к нашему столику и приготовился принять очередной заказ, указал на меня и сказал:

– Этому больше не наливать.

Гриша дождался, когда обиженный официант растворится в расфокусированном алкоголем полумраке, и сказал:

– Ты знаешь, Никитос, стыдно признаться, но я всегда, сколько себя помню, тебе завидовал.

Гриша посмотрел на мои поднятые в удивлении брови и продолжил:

– У тебя дар – думаешь, я не понимаю? Это либо есть, либо нет. Но если есть, то тогда можно позволить себе очень многое. Жить как хочешь, заниматься чем нравится. И не идти ни у кого на поводу. У того же отца, например.

– И это мне говорит топ-менеджер самой крупной энергетической компании города. С женой, двумя детьми, с квартирой в клубном доме и «Мерседесом» в подземном гараже.

– Ну во-первых, у меня «БМВ», а не «Мерседес», – сказал Гриша. – А во-вторых, моя высокооплачиваемая работа – всего лишь компенсация за собственную обыкновенность.

Я вдруг почувствовал, что пропустил момент, когда эффект сауны сошел на нет – у меня снова заныли плечи и шея, ознобная пауза, очевидно, подходила к концу, и если я не хотел напугать брата своим приступом, следовало убираться восвояси.

– И что, Гриш, ты действительно променял бы свою жизнь на мою? Этот свой комфорт и благополучие – непонятно на что? Только учти, у тебя не будет такого брата, как у меня. Никто не даст тебе в долг, в любое время и в любом количестве.

Гриша замолчал, задумчиво разглядывая почти пустой бокал, затем снова поднял на меня глаза.

– Нет. Не променял бы. Моя жизнь – это моя жизнь. Но все равно – каждый раз, когда я хожу на твои спектакли…

– Ты ходишь на мои спектакли?

– Естественно, хожу. И не делай удивленное лицо, потому что оно тебе еще понадобится – отец тоже был на «Журавлеве в небе». Целых два раза.

Гриша с удовольствием посмотрел на произведенный его словами эффект и продолжил:

– Так вот, когда я бываю на твоих спектаклях, я каждый раз испытываю сложные чувства. С одной стороны, гордость за тебя, за моего младшего брата. А с другой – горечь за свою такую обыкновенную, ничем не примечательную жизнь. И если горечь со временем отступает, рассасывается, то гордость за тебя никуда не девается.

На последних словах изо рта Гриши вместе с дыханием вырвался пар, я убрал мгновенно окоченевшие локти с ледяной заиндевевшей поверхности стола, резко развернулся к барной стойке. Вся изнанка бара, в котором мы сидели, была полностью изо льда – стены, потолок с полом, столы и стулья. Бармен больше не бросал в напитки звякающие о стекло кубики, он просто выставлял стаканы на ледяную барную стойку, над которой клубился морозный арктический воздух. Наш стол тоже был изо льда, стаканы, тарелки, приборы, салфетница – все это оказалось намертво вмерзшим в вырубленную из ледяного массива столешницу…

– Але, Никитос! – Гриша коснулся моей руки, и я, вздрогнув, посмотрел на него – пар из его рта больше не шел, и наш стол опять стал обыденно деревянным.

Я поднялся, еще раз с опаской огляделся по сторонам, даже как бы ненароком прикоснулся к шероховатой поверхности столешницы и сказал, что мне пора.

– Маме привет передавай, когда ее увидишь. – Я поколебался пару мгновений и добавил: – И отцу тоже.

– Тебя подвезти? – Брат тоже поднялся и теперь стоял напротив меня, опираясь рукой на все тот же ставший опять деревянным стол.

– Издеваешься? Ты сам еле-еле на ногах стоишь.

– Никитос, вообще-то у меня водитель. И уже давно.

Я почувствовал, как силы обреченно вытекают из меня, прямо под ноги, на потертый паркетный пол, оставляя мое тело один на один с неторопливо подходящими ко мне ознобом и дрожью. И тогда я сделал над собой последнее усилие, соорудив из того немногого, что у меня еще оставалось, беспечную широкую улыбку:

– Не, Гриш, спасибо, я как-нибудь сам. И вообще, это будет как-то… Некаршерно.