Вскоре в поведении нашей гостьи обнаружились некоторые странности. Прежде всего Милларка жаловалась на чрезвычайную вялость, последствие недавней болезни, и не показывалась из своей комнаты до позднего полудня. К тому же она всегда запирала дверь изнутри и не вынимала ключ из замка до прихода горничной, помогавшей ей одеться. Случайно выяснилось, что рано утром и иногда днем ее не бывает в комнате. Она исчезала тайком, и в дымке раннего утра ее неоднократно видели из окон замка. Она шла словно под гипнозом меж деревьев куда-то на восток. Я решил, что она страдает хождением во сне. Однако это предположение не разрешало загадку: как Милларка покидала свою комнату, оставляя ее запертой изнутри? Как выбиралась из замка, не открывая затворы на дверях и окнах?

Вскоре к моему недоумению присоединились куда более насущные тревоги.

Моя дорогая племянница внезапно занемогла. Она теряла силы и таяла на глазах. С каждым днем ей становилось хуже, и мы не могли понять, что происходит. Таинственная болезнь ужасно пугала меня.

Поначалу Берту мучили кошмары: ей виделся призрак, порой похожий на Милларку, порой напоминавший дикого зверя, – едва различимый, он кружил возле ее кровати, метался из стороны в сторону.

Позднее появились странные ощущения. Берта рассказывала, что одно из них было отчасти даже приятным: ее грудь словно обливало потоком холодной воды. После одной из ночей Берта пожаловалась на острую боль, будто чуть ниже горла вонзилась пара длинных игл. А несколько ночей спустя она начала биться в судорогах от удушья, после чего теряла сознание.

Коляска ехала по мягкой траве, и я отчетливо слышала каждое слово старого доброго генерала. Мы приближались к заброшенной деревне, где на домах не было крыш и более полувека дым не поднимался из труб.

Можете себе представить, какие чувства я испытывала, узнавая в болезни несчастной племянницы генерала, которая сейчас могла бы гостить в нашем замке, симптомы своей хвори? Можете ли вообразить, каково мне было услышать, что загадочные привычки и образ жизни таинственной незнакомки до мелочей совпадают с поведением нашей прелестной гостьи Кармиллы!

Лес расступился, перед нами открылись развалины заброшенной деревни: хребты крыш, лишенные перекрытий, остовы дымоходов, а немного поодаль, на невысоком холме, в окружении могучих деревьев, возвышались башни и укрепления разрушенного замка.

Я вышла из кареты, испытывая непонятное чувство страха. Мы молчали, ибо каждый из нас погрузился в свои размышления. Вскарабкавшись по крутому склону холма, мы вошли в замок с просторными залами, винтовыми лестницами и сумрачными коридорами.

– Когда-то это была парадная резиденция Карнштайнов, – генерал подошел к огромному окну, глядя на деревню, за которой простирался непроходимый лес. – Дурной был род, здесь писались его кровавые летописи. Хуже всего, что и после смерти они продолжают мучить и терзать род людской. Вот она, внизу, домашняя часовня Карнштайнов.

Он указал на серые стены готического здания, едва различимые сквозь кроны деревьев на крутом склоне.

– Слышите топор дровосека? – сказал генерал и тут же добавил: – Лес рубит где-то неподалеку. Возможно, он поведает нам что-нибудь о предмете моих поисков и покажет могилу Миркаллы, графини Карнштайн. Простой люд хранит предания о знатных семьях, а знать забывает историю рода сразу после смерти последнего отпрыска.

– У нас дома есть портрет Миркаллы, графини Карнштайн. Не хотите ли взглянуть на него? – спросил отец.

– У нас будет на это время, дорогой друг, – ответил генерал. – Сдается мне, я встречался с оригиналом. Вот почему я приехал в ваши края раньше назначенного времени, мне необходимо обследовать часовню.

– Как? Вы видели графиню Миркаллу? – воскликнул отец. – Но она мертва более ста лет!

– Не так уж мертва, как вы полагаете, – ответил генерал.

– Признаюсь, генерал, вы весьма меня озадачили, – произнес отец. Мне показалось, что в его глазах мелькнуло недавнее сомнение в здравом уме друга. Однако хоть генерал и демонстрировал гнев и отвращение, говоря о предмете своих поисков, в его манерах не было и намека на помешательство.

– Немного мне осталось, – сказал он, когда мы прошли под массивной сводчатой аркой готической церкви, ибо это величественное сооружение было скорее церковью, чем часовней. – Но я надеюсь, этих лет будет достаточно, чтобы выполнить мою миссию и обрушить возмездие на проклятую голову. Благослови меня Господь, да не ослабеет моя рука!

– О каком возмездии вы говорите? – изумленно переспросил отец.

– Я обезглавлю чудовище, – с яростью крикнул генерал и топнул ногой. Готические своды отозвались гулким эхом. Генерал потряс кулаком над головой, словно вздымая карающий меч.

– Что? – в совершенном замешательстве воскликнул отец.

– Снесу ей голову с плеч.

– Отрубите ей голову?!

– Так точно, рассеку глотку убийцы топором, саблей – всем, чем угодно, – прорычал генерал. Его трясло от ярости. Он устремился вперед. – Здесь обрубок дерева, послужит нам скамьей. Ваша дочь утомилась, пусть отдохнет, а я завершу свой печальный рассказ.

Я была рада присесть на квадратный деревянный брус, лежавший на поросшем травой каменном полу часовни.

Генерал позвал дровосека, который обрубал ветки у древних стен. Опустив топор, кряжистый старик приблизился и встал перед нами.

Сам он ничего не мог рассказать о надгробиях, но, по его словам, в доме священника в двух милях отсюда живет здешний лесничий. Он, дескать, знает все памятники семейства Карнштайн. И за небольшое вознаграждение дровосек согласен, если мы одолжим ему лошадь, через полчаса доставить лесничего сюда.

– Давно ты работаешь в этом лесу? – спросил старика отец.

– Сколько себя помню, – ответил тот на местном наречии, – расчищаю лес под началом лесничего. И отец мой, и дед, и все предки, насколько я знаю, были дровосеками. Я могу показать каждый дом в этой деревне, мы все отсюда родом.

– Отчего деревня опустела? – спросил генерал.

– Покойники замучили, сэр. Некоторых выследили до самых могил, опознали и уничтожили, как полагается: отрубили головы, вогнали в сердце кол, сожгли тела на костре. Но прежде эти твари многих людей лишили жизни. Все было сделано по закону и обрядам. Много могил вскрыли, многие вампиры кончили свое гнусное существование, но все равно деревня не обрела покой. Как-то проезжал мимо моравский дворянин, он был сведущ в таких делах, как и многие в краях, откуда он родом. Услыхал он, что с нами творится, и предложил избавить деревню от напасти. Вот что он сделал: в полнолуние, сразу после заката, забрался на колокольню в этой часовне. Оттуда видно кладбище. Вон оно, глядите из того окна. И вот он смотрит и видит: встает из могилы вампир, расстилает саван, в котором в гробу лежал, и летит в деревню пить кровь поселян.

Храбрец наш спустился с колокольни, схватил саван и унес на верхушку башни. Вампир-то, когда вернулся, не нашел савана и принялся вертеться и озираться. Заметил моравца на колокольне, да как завизжит в бешенстве! А тот ему помахал: иди, мол, и забери свою одежу. Вампир-то и полез на колокольню. Едва он добрался до бойницы, моравец взмахнул саблей и раскроил твари череп надвое, сбросил на каменные плиты, потом спустился по винтовой лестнице и отрубил чудовищу голову. На другой день жители деревни, как водится, воткнули вампиру кол в сердце и сожгли тело на костре. Тот моравский дворянин имел поручение от главы рода сровнять с землей могилу Миркаллы, графини Карнштайн, и он это сделал столь успешно, что вскоре все забыли, где она находилась.

– Можешь показать, где стояло надгробие? – с жаром спросил генерал.

Дровосек покачал головой и усмехнулся:

– Ни одна живая душа не помнит. Окромя этого, говорят, тело ее достали из могилы и куда-то перенесли, но никто не знает наверняка куда.

С этими словами старик бросил топор наземь и поспешил за лесничим, оставив нас слушать завершение истории генерала.