Тщетно пытаться передать словами, с каким ужасом я до сих пор вспоминаю события той ночи. Страх мой не был мимолетным и не исчез, как обычно забываются дурные сны. Он становился все глубже, словно пропитывая собой комнату. Казалось, даже мебель источала его и напоминала о жутком видении.

На следующий день я была не в состоянии выдержать ни минуты в одиночестве. Я хотела было рассказать папе, но меня останавливали две противоположные причины. Сперва мне казалось, что он попросту посмеется, и было невыносимо представить, что он обратит мои страхи в шутку. Потом я стала беспокоиться, что он решит, будто у меня та самая странная хворь, унесшая в могилу многие жизни в нашем краю. Сама я была совершенно уверена, что болезнь не имеет отношения к происшествию, однако отец последнее время недомогал, и я не хотела понапрасну тревожить его.

Добрая моя мадам Перродон и жизнерадостная мадемуазель де Лафонтен заметили, что я не в духе, и засыпали меня расспросами. В конце концов я открыла им все, что тяжким грузом лежало у меня на сердце.

Мадемуазель рассказ развеселил, а вот мадам Перродон выглядела обеспокоенной.

– Кстати, – смеясь, проговорила мадемуазель, – по длинной липовой аллее, что за окном спальни Кармиллы, бродят привидения!

– Чепуха! – воскликнула мадам, нашедшая такую ремарку крайне неуместной. – И кто рассказывает такие истории, дорогая моя?

– Мартин говорил, он дважды вставал до рассвета, чтобы починить старые ворота. И оба раза видел одну и ту же женскую фигуру, идущую по липовой аллее.

– Что ж, он вполне мог видеть доярку, которая шла доить коров в поле у реки, – заметила мадам.

– Скорее всего, так и есть, но Мартин уверяет, что видел привидение. И этот дурак никогда раньше не выглядел таким испуганным!

– Не вздумайте сказать об этом Кармилле! Эту аллею хорошо видно из ее окна, – перебила я. – Она, возможно, еще большая трусиха, чем я.

Кармилла в тот день спустилась в гостиную даже позднее обычного.

– Я так перепугалась сегодня ночью, – сказала она, едва мы остались вдвоем, – уверена, случилось бы что-то плохое, если бы не амулет, купленный у того горбуна. Бедняга, я напрасно всякими словами отругала его. Мне снилось, что вокруг кровати носится черная тень, и я проснулась в ужасе! На минуту мне даже почудилось, что у камина кто-то стоит, но я нащупала под подушкой амулет, и в тот же миг темная фигура исчезла. Я совершенно уверена: если бы не амулет, нечто жуткое, что проникло в мою комнату, задушило бы меня, как тех несчастных, о которых мы слышали.

– А теперь послушай меня, – подхватила я и поведала о своем ночном происшествии.

Кармилла пришла в ужас.

– Амулет был с тобой? – с жаром спросила она.

– Нет, я положила его в фарфоровую вазу в гостиной, но сегодня обязательно возьму в постель, раз ты так веришь в его силу.

По прошествии времени мне уже не только трудно сказать, но и понять, как я собралась с духом в тот вечер лечь спать одна. Отчетливо помню, что приколола талисман к подушке. Я уснула практически мгновенно и спала всю ночь даже крепче обычного.

Следующая ночь тоже прошла спокойно. Спала я беззаботно, крепко и без сновидений.

Однако, проснувшись утром, я испытывала непонятную слабость и грусть, но не до такой степени, чтобы пролежать весь день в изнеможении.

– Ну что я тебе говорила, – заметила Кармилла, когда я описала ей свой сон. – Я сегодня тоже чудесно выспалась. Приколола амулет к ночной рубашке на груди. Прошлой ночью он лежал слишком далеко. Я совершенно уверена: нам померещилось все, кроме снов. Раньше я полагала, что сны насылают злые духи, но наш доктор разубедил меня. Он считает, что в кошмарах виновата лихорадка или подобные хвори. Они подлетают к нашим дверям, стучатся в них, но, не сумев проникнуть, отправляются дальше, оставляя нам неясную тревогу.

– А в чем, по-твоему, сила амулета? – спросила я.

– Его окурили или пропитали каким-то лекарством, противоядием от малярии, – ответила она.

– Значит, он воздействует только на тело?

– Определенно да. Ты ведь не думаешь, что злых духов можно испугать ленточками или аптечными ароматами? Нет, эти хвори, витающие в воздухе, прежде всего действуют на наши нервы и могут отравить мозг. Противоядие справляется с ними прежде, чем они проникнут в нашу кровь. Уверена, именно так амулет нам помог. В нем нет никакой магии, все объясняется естественными причинами.

Мне было трудно согласиться с рассуждениями Кармиллы, но чем больше я размышляла об этом, тем больше успокаивалась.

Несколько следующих ночей я прекрасно спала, однако наутро чувствовала ту же непонятную слабость и истому в течение дня. Со мной произошли странные перемены: меня снедала и обволакивала необъяснимая печаль, и я не желала выбираться из нее. В голову нет-нет да и закрадывались смутные мысли о смерти. Мне казалось, я медленно угасаю, причем нельзя сказать, чтобы эта мысль была мне неприятна. Печаль ощущалась невыразимо сладкой, и душа моя погружалась в нее все глубже.

Что бы это ни было, я смирилась со своим состоянием. Мне не приходило в голову, что я больна, я не хотела тревожить папу или послать за доктором.

Кармилла начала проявлять ко мне гораздо больше внимания, чем прежде, и ее странные приступы томного обожания случались все чаще. Чем слабее я становилась телом и душой, тем восторженнее она смотрела на меня. Меня пугали ее вспышки безумия.

Сама того не ведая, я страдала от самой загадочной из известных людям болезней, и уже в довольно запущенной форме. Поначалу я испытывала необъяснимое блаженство и не замечала, что все больше теряю силы. До определенного момента приятные ощущения нарастали, но постепенно к ним стали примешиваться смутные предчувствия чего-то ужасного. Они становились все глубже, пока не омрачили и не исказили все мое существование, о чем я далее расскажу вам.

Первые перемены не вызвали у меня тревоги. Я была довольно близка к той точке, за которой начинается нисхождение в преисподнюю.

Во сне меня преследовали странные ощущения. Самой отчетливой была приятная дрожь от прохладной воды, какую мы испытываем, плывя против течения реки. Вскоре к этому присоединились бесконечные сны, такие расплывчатые, что невозможно было вспомнить ни их героев, ни одной связной сцены. Но они оставляли тягостное впечатление, будто кто-то высасывал из меня все соки. Я просыпалась словно истерзанная долгими душевными муками.

Наутро в памяти оставалось лишь то, что я была в каком-то очень темном месте, говорила с людьми, не различая их лиц. Особенно четко я слышала бархатный женский голос, медленно говоривший откуда-то издалека, вызывая во мне ощущение торжественности и страха. Иногда мне казалось, что шею и щеку мою гладит невидимая рука. Иногда теплые губы прикасались к моей коже, спускались к горлу и застывали там. Сердце билось быстрее, дыхание становилось частым и глубоким, из груди вырывались всхлипы, начиналось удушье, и я корчилась в страшных судорогах. Затем чувства оставляли меня, и я проваливалась в забытье.

Вот уже три недели я находилась в этом необъяснимом состоянии.

Ночные страдания отразились на моей внешности. Я стала бледной, осунулась, под глазами появились темные круги, движения стали вялыми и замедленными.

Отец часто спрашивал, не заболела ли я, но с необъяснимым упорством я продолжала настаивать, что со мной все хорошо.

В некотором смысле так и было. Я не испытывала боли, не могла пожаловаться на какой-то телесный недуг. Недомогание мое, как я полагала, было связано с игрой воображения, расстройством нервов, поэтому я с упрямой стойкостью держала свои ужасные душевные страдания при себе.

Я не связывала свои мучения с той напастью, которую крестьяне называли «упырем», ведь я страдала уже три недели, а те бедняжки редко могли продержаться более трех дней и скоропостижно умирали.

Кармилла жаловалась, что ее преследуют дурные сны и терзает лихорадка, но она не выглядела такой изможденной, как я. Должна сказать, мое состояние было весьма тревожным. Будь я способна осознать, что со мной происходит, я бы на коленях молила о помощи. Дурман чуждого влияния, о котором я даже не подозревала, поработил меня, и чувства мои притупились.

Теперь расскажу вам сон, за которым последовали неожиданные открытия.

Однажды ночью далекий голос, который я уже привыкла слышать во тьме, прервался, и я уловила другой, ласковый и нежный и в то же время пугающий. Он произнес: «Я, твоя мать, предупреждаю тебя: рядом убийца!»

Вспыхнул свет, и я увидела стоящую у подножия кровати Кармиллу. Ее белая ночная сорочка от воротника до пят была залита кровью.

Я закричала и проснулась. В мыслях было только одно: Кармиллу убивают. Я вскочила с постели, и следующее, что помню, – как стою в коридоре и взываю о помощи.

Там было светло, поскольку всегда горела лампа. Мадам и мадемуазель выбежали в испуге из своих комнат и, увидев меня, быстро поняли причину моего ужаса.

Я настаивала, чтобы мы немедленно шли к Кармилле. На наш стук в дверь никто не ответил.

Мы стали яростно колотить в нее, звали Кармиллу, но все было тщетно.

Нас всех охватил страх, ведь дверь была заперта. В панике мы бросились в мою комнату и принялись неистово дергать шнурок звонка. Если бы комната отца была неподалеку! Но увы, его спальня располагалась в другом крыле, и докричаться до него было невозможно, а у нас не хватило духу бежать к нему через весь замок.

Вскоре, однако, по лестнице побежали слуги. Тем временем я уже надела халат и домашние туфли, мои спутницы тоже успели одеться и обуться. Узнав голоса слуг в коридоре, мы вышли к ним. А потом предприняли новую попытку достучаться до Кармиллы – но тщетно. Наконец я приказала мужчинам сломать замок. Дверь распахнулась, и мы, высоко держа лампы, остановились на пороге.

Мы позвали ее, но ответа не последовало. Осмотрели комнату – вещи лежали на своих местах нетронутые. Все было совершенно так же, как накануне вечером, когда я заходила пожелать подруге спокойной ночи, за исключением одного – Кармиллы. Она исчезла.