Олеся была красиво устроенными каскадами плоти. Они плавно стекали, образуя её тело. К этой форме Олеся привыкла с детства, иногда крупные капли каскадов в обёртке бледной кожи уменьшались, иногда становились больше. Родители уговаривали Олесю худеть, каскады угрожали – от не возьмут замуж до проблем со здоровьем. Торты, хлеб Олеся не видела в доме. Мама шила дочери балахоны и другие широкие одежды, скрывающие рельеф. Ещё мама уговаривала Олесю коротко стричься, прочла в каком-то журнале, что полненьким девушкам идут короткие стрижки. Папа заставлял Олесю кататься на лыжах и бегать. Олеся не худела, но каскады становились плотными, упругими. На танцы Олесю не взяли, хотя танцы для девочки, как считала мама, было бы хорошо. Преподавательница сказала, что ваша девочка мне проломит новый пол в зале. Олеся не слышала этого, но мама потом плакала долго. В школе Олесю не буллили за фигуру, она слишком неплохо училась и умела общаться с мальчиками и девочками. Мама и папа были оба немного склонны к тому, что называлось толстотой, но прочно следили за собой и друг другом. А за Олесей словно не уследили ещё в процессе её формирования в бластулу-гаструлу.

Олеся, как и многие, выросла, поступила-уехала. Становясь совсем отдельным человеком, она постепенно выясняла, что она вполне хороша. Плюс совсем изменились нормы девушек с каскадами. Олеся отрастила волосы, стала носить обычную девчачью одежду. Привычка к спорту осталась, Олеся ходила на танцы, во взрослую студию её взяли; зимой на лыжах. Мама, завидев фото дочери в одежде в облипку, писала сообщения, что недостатки надо скрывать.

Олеся нащупывала, пропальцовывала жизнь. Встречалась с разными людьми. С некоторыми жила. Просто так или романтично. Выучила сальсу, танго и вог. Носила открывающие грудь верха и лосинами брюки. Носила своё каскадное тело, каскадные рыжеватые волосы. Стажировалась в большой и жадной компании, работала, танцевала. Стало ясно, что маркетинг это не то, чем она хочет заниматься. Была идея открыть танцевальную школу. Родителям всё это не нравилось, но они жили далеко, не могли дотянуться.

Олеся не решалась, копила деньги на первоначальный ипотечный взнос. Скучала на встречах. Возвращалась с одной из них, которая проходила в офисе далеко-далеко от метро, на такси. Ни дождя, ни льда, но темновато, водитель пережал, тот, что впереди недожал, чтобы вовремя сдвинуть свою толстую машину. Олесино такси врезалось в джипин зад. В отличие от автомобилей, люди не пострадали серьёзно. У водителя Олесиного такси сломан нос, джиповый водитель просто испугался. Сидящую на заднем сиденье непристёгнутую Олесю мотнуло вперёд и отбросило назад. Неделю она лежала дома с сотрясением, потом ещё полторы носила ошейник. Шея болела так, что по ночам Олеся не могла заснуть, понять, как правильно разместить этот теперь чрезвычайно важный орган, заявивший о себе между головой и туловищем. Олеся пила обезболивающие, снотворное, антидепрессанты. Танцевать не получалось. Олеся плакала. Но нашёлся человек, женщина, лет пятидесяти пяти, небольшого роста, курящая, в зелёной форме, которая сумела помочь. Олеся поверить не могла, что это небольшое существо, очевидно волшебное, с такой неведомой силой может переворачивать и ломать Олесино тело, чтобы починить его. После десятка сеансов Олеся вернулась к танцам и работе и определилась, что делать дальше. Она взяла всё скопленное на квартиру и пошла учиться в русско-британскую школу остеопатии. Для этого бросила работу, переехала в другую столицу и принялась тратить всё на учёбу и жизнь. Родители очень переживали, что дочь решила стать массажисткой и разбазарить такие деньги.

Учиться было интересно. Олеся не ленилась. Не забивала. С самого начала и до самого конца узнавали очень много медицинской теории на русском и английском. Настоящих британцев показали раза три за несколько лет. Но и местные были ок. Однажды Олеся даже съездила на стажировку в UK. Больше учёбы там ей понравился уличный танцевальный марафон под дождём и солнцем, под солнцем-дождём.

Учёба удалась и потому, что Олеся к её финалу не почувствовала, что это не её. Студенты разных возрастов, гендеров, судеб практиковались друг на друге. Некоторые брались за друзей и родственников. Олеся боялась применять сильную силу и тем более хрустеть. На коллегах ещё куда ни шло. Боялась на маме, та ворчала. Педагоги посоветовали Олесе сходить к психотерапевту. Но она давно ходила и перебрала нескольких. В том городе, где училась, а потом в Москве. Над Олесей болталась на сопельке депрессия, Олеся от неё уворачивалась с помощью джаз-модерна и танго. Потом танцы прикрыли из-за эпидемии. Иногда получалось танцевать на улице. Двигалась в наушниках дома одна так, что даже соседка грозилась вызвать полицию. Олеся упала однажды на кровать, и депрессия капнула на неё сверху, а потом водопадом придавила. В Москве у неё уже скопилась какая-то своя маленькая неуверенно-массажная практика, без хрустов и блокад, полубесплатная. Мама, ощущая, что дочь беднеет, твердила в трубку, что она так и знала. Олеся почти перестала брать пациентов, танцевать, лежала в съёмной окраинной однушке, выбиралась только к психотерапевтке. Вся Олесина плотность обмякла, погрустнела, каскады помножились, складки сделались глубже.

Из вежливости она встретилась с девочкой, с которой танцевала когда-то квир-танго. Та поспрашивала, просекла Олесину ситуацию, набрала свою маму, включила громкую связь. Олеся очень вежливо отказывалась, объясняла, что не может и не сможет, но очень благодарна. Через неделю она съехала с московской квартиры и двинулась в туристический город в соседней области.

Город был сладкой Русью с церквями, колокольнями, монастырями, белым кремлём, рвом, холмами, речкой. Снег чуть подтаивал, поля лежали многослойно – пего, бело, черно, зелено, бордово, серо. Исторический центр покрывали кофейни, лавки и рестораны. По выходным на площади торговал рождественско-европейского вида рынок. Туристы наваливались на город по выходным, казалось, он треснет посредине и развалится. Олеся поселилась в трёхэтажной гостинице, которой владела мать приятельницы. А ещё бассейном, сауной, спортзалом и массажными кабинетами. Олесю Хозяйка назвала остеопатом, попросила повесить две версии диплома – на русском и на английском. Кабинет Олесе нравился – с большим окном, великанскими потолками, с ползущей вдоль них лепниной. Номер Олесе нравился – французский балкон, жёсткий матрас на большой кровати, большой шкаф и даже маленький холодильник. Правда, унитаз был подростковый, впихнутый между раковиной и стеной. Олеся садилась на него, протискиваясь, а сидела на нём, касаясь бёдрами обеих поверхностей. Дизайн комнаты был чересчурным, но Олеся видела и аляповатей.

Кормили её просто, но сытно в кафе при гостинице за счёт Хозяйки. Город Олесе тоже нравился, здесь не было ничего выше четырёх этажей. У Олеси сразу появились клиенты. Она делала каждый раз перед сеансом и после дыхательную практику. Очень старалась, чтобы получалось что-то остеопатическое, но чаще всего руки делали просто массаж, пальцам передавались страх со слабостью. Туристы редко возражали или замечали. Однажды туристка, взрослая, возраста Олесиной мамы, сказала, что Олеся вон какая здоровая, а так слабо нажимает. Одна нетуристка, из богатых московских переселенцев, долго упрекала Олесю в том, что та просто гладит. Хватала Олесины ладони, надавливала ими на себя, показать, как надо. Олесе делалось очень страшно.

Олеся и тут нашла себе студию танцев. В основном танцевали русские народные. Она не возражала. Ходила на лыжах по полям вокруг города. По выходным к ней иногда приезжали друзья из Москвы, останавливались в её же гостинице или рядом.

Русь-самобранка влияла на жителей. Особенно на туристов и переселенцев, состоящих из богатых людей и творческих людей. Жёны олигархов носили вариации народных платьев. Хипстеры обряжались в жилетки, рубашки, шапки с огурцовым и цветочным паттерном. Туристов водили гиды в средневековых нарядах. Многие пытались соответствовать городу и иногда выглядели обрусевшими сильнее, чем он. Тут серьёзно отмечали церковные и языческие праздники, шире советских. Практиковали старинные ремёсла, ритуалы и увеселения. На площади на выходных играли на гуслях. Народ бедный и коренной, равнодушный к Руси своего города, пил пиво, скучно смотрел на куски дерева со струнами и слушал, выплёвывая на брусчатку времён стрелецкой казни семечкины обёртки.

Но город окутывал русский дух, дышал на всех без разбору: богатых и неблагополучных, переселенцев, туристов и давно местных. Может, он всегда тут сидел в колокольнях, оврагах, подвалах, под водой, а может, его завезли недавно приезжие, которые напомнили пережатым советским и постсоветским, что это такое, эта вот Русь. Олеся обращала внимание, что люди здесь чаще употребляют посконные фразеологизмы и выражения, веруют не только в Бога, но и в чудеса и чудесных существ, оставляют еду домовым, кикиморам, читают заговоры. Пару раз Олеся на лыжах встречала голддиггеров с металлоискателем. Они не смущались ни перед ней, ни перед зимой, ни перед законом, запрещающим искать тут. Многие в городе были уверены, что ходят по сокровищам.

Ещё не стаял снег, а страна Олеси шагнула в катастрофу. Олеся узнала об этом, придя в номер после работы. Она перезванивалась и переписывалась, плакала. Депрессия снова улеглась на Олесю всем своим весом. Писали друзья из Британии, очень сочувствовали, спрашивали, будет ли революция. Откуда Олеся знала. Она умирала от ужаса. Людей богатого или хипстерского толка в городе поубавилось. Туристов стало немного меньше, клиентов у Олеси тоже. Она жалела, что уехала из Москвы, так редко видела друзей, а теперь они уезжали из страны или планировали. Что думают коллеги, у Олеси не находилось сил спрашивать. С матерью Олеся ругалась страшно в переписке, с отцом голосом по телефону. Она не могла поверить в то, что от них слышала. Делала дыхательные упражнения. Поняла, что они вроде как заколдованные, решила больше с ними не обсуждать катастрофу.

Хозяйка сделалась деловитее. Она говорила на редких обсуждениях, что война – это очень плохо, но если бы мы не, то американцы бы на нас напали. Олеся осунулась. Каскады её тела повисли грустно. Местные гостиничные затихли и померкли. Переживали, что не будет клиентов. Город жил туризмом. Когда пришли в себя, к Олесе принялись приезжать на выходные друзья, чтобы попрощаться перед отъездом из страны, селились в опустевшей гостинице, Хозяйка делала им скидку. Олеся водила дорогих и приятных ей мужчин и женщин по сказочной Руси, обнимала их на прощание, сжимала их в своих тёплых мягких объятиях, расставалась с ними за всю Русь.

Хозяйка решила взбодрить подчинённых баней. Олесе было неловко отказывать, хотя сидеть в жаре она не любила очень. Тут были уборщица баб Настя, администраторка Марина и повариха Галина, сама Хозяйка. Все голые и весёлые, свойские, расслабленные. Кто молодее, кто полнее, кто худее, кто старше. Олеся смущалась видеть все эти голые женские штуки вроде обвисших грудей, шрамов от кесарева, жёванной морщинами и целлюлитом кожи, висящих волосатых мешочков половых губ и складок, складок, складок. Она злилась на себя за это. Считала, что вроде бы давно уже прошла огромную работу, чтобы не чувствовать себя так по отношению к остальным и не стесняться своего тела, а тут чего-то чувствовала себя сложно, единственная в этом жарком деревянном коробе куталась, закрывала себя. Хотела отделить себя от остальных. Все хихикали над ней. В углу пиликали специально принесённые кузнечики. В разговорах вскрылось, что Олесино тело единственное в этой бане, что никогда не надевало свадебного платья. Хозяйка вдруг ужасно задрожала, запричитала, что Олеся останется невенчанной, а вот будет настоящая большая война, и мужики совсем исчезнут. Баб Настя предложила гадать на жениха Олесе. Все сразу согласились, покивали. Олеся поняла, что это надо просто перетерпеть. Думала, что сейчас появится таз, зеркало, полотенце, свеча, может быть, кольцо, вспомнила ещё чепчики. Все её коллеги вдруг встали в чём были, то есть голыми, побросали простыни. Хозяйка попросила Олесю подняться, простынь с неё тоже стянули и повели её, как невесту. Олеся, закрывая зачем-то грудь, думала, что тут, видимо, гадают в предбаннике, а не в бане. Но женщины провели её сквозь предбанничек тоже. Повариха Галина приоткрыла дверь. Олеся не понимала, что происходит. Женщины принялись толкать её в пространство между дверью и наличником. Олеся упиралась. Апрельский холод и тьма лизали груди, живот и колени. Баб Настя заговорила, что Олесю надо развернуть, чтобы она высунула сахарницу. Женщины затвердили хором: «Мужик богатый, погладь рукой мохнатой, мужик богатый, погладь рукой мохнатой». Их коллективная сила развернула Олесю к двери задом и направила. Олеся вся покрылась крупными огуречными мурашками. Хозяйка сказала, что Олеся не помещается, велела сильнее разинуть дверь. Администраторка Марина распахнула деревянную лопасть до скрипа, Олеся вывалилась на улицу и сразу упала на Стрельца. Тот устоял на ногах, удержал Олесю, но весьма удивился. Женщины хрюкали как ведьмы, повысовывав растрёпанные головы из бани. Стрелец, а вернее человек в стрелецкой форме, помог Олесе встать. Она убежала обратно в баню. Женщины затворили, гогоча, дверь. Олеся тоже рассмеялась. Ей стало легче.

Туристы скоро, даже слишком скоро снова появились. Местные выдохнули. Страны и границы закрывались. Чем теплее становилось, тем больше людей обрушивалось на город. Люди сыпались, упаковывали отели, гостевые дома, кафе, рестораны, музеи, церкви. Местные гиды водили орды. Туристы захватили город. Олесина гостиница оказалась расписана вперёд на два с половиной месяца. Олеся беспрерывно мяла, тёрла тела отдыхающих, у неё не оставалось сил переживать, какой она плохой и неуверенный остеопат. Клиенты больше не жаловались, будто были благодарны уже за такой сервис, всё ещё им доступный. Или Олеся действительно становилась лучше. Она приходила и засыпала в своём номере. Не могла читать новости, закрывались глаза. Ей нравилось так отвлекаться. Если клиенты хотели разговаривать на самую важную и больную тему, Олеся не поддерживала разговор, даже если человек на столе был её же взглядов. Она решила, что сдуется как воздушный шар, если начнёт спорить или только обсуждать происходящее. Друзья-иностранцы и друзья-переселенцы беспокоились о ней, спрашивали, когда она поедет. У Олеси не хватало сил думать про это. Она наконец-то много работала по специальности, которая ей нравилась. С приходом календарного лета Олеся стала получать столько, сколько не зарабатывала даже в маркетинговой фирме. Она переводила деньги беженцам. На этом как-то успокаивалась. Однокурсница предложила Олесе съездить в ПВР[1] и поработать там с людьми, Олеся согласилась, но потом они не совпали с подругой по расписанию. Олеся обрадовалась, что не надо ехать. Она боялась, что сделает этим людям ещё хуже. Она стала переводить больше денег. Купила себе кофеварку в номер, потому что очереди за кофе на вынос длились по сорок минут. Часы её приёмов пищи подвинули, потому что отдыхающих в гостинице жило и ело слишком много. Олесе просто не хватало места за столиками. Люди пили, ели, дышали, смотрели, трогали Русь. Проводили своё последнее лето.

Однажды на приём пришёл Стрелец, он был в современной одежде, но Олеся сразу его узнала. Он узнал её тоже. Они посмеялись. Стрельца звали Лёша. Он подвернул ногу во время экскурсии, спускаясь с колокольни по закрученной и узкой лестнице. Его экскурсионное бюро платило за этот сеанс. Он и не знал, что Олеся тут работает. Думал, она была туристка. Олеся непрофессионально позволила себе, не вслух, оценить его фигуру как очень хорошую. По его спине плыл большой шрам в виде рыбы. Олеся провела по шраму чуть нежнее и аккуратнее, чем это делают медики и массажисты. Лёша рассказал, как нырнул в речку в детстве и задел спиной корягу. Вода вокруг окрасилась от крови, ну или так рассказывали другие мальчики. Олеся старалась мять и массировать его тело как можно профессиональнее, беспристрастнее.

В ближайшее воскресенье они гуляли по городу после двух его туров. Лёша передал третий и четвёртый коллеге, чтобы поводить Олесю. Он был по-прежнему в стрельцовой одежде, только из летних лёгких тканей. Рассказал, что пошили друзья-реконструкторы. Его нога прошла и теперь ловко ходила. Олеся была после утренних народных танцев; лёгкая, весёлая, в крапивном сиреневом платье, естественно перешедшая от танца «барыня» до прогулок со Стрельцом по городским валам. Оказалось, что Олеся почти не знает город и не видела половины всего. Они заходили в музеи, храмы, терема, часовни, поднимались на колокольни, передвигались в кремлёвских стенах и древних подвалах. Всюду окопалась, запряталась, лежала, сидела, возвышалась история. Лёша рассказывал, кого где крестили, женили, убили, закопали. Лёша проводил Олесю потаёнными тропами, подавал ей руку даже тогда, когда она могла пройти без помощи. Олеся всегда могла пройти без помощи, но сейчас этого не надо было показывать.

На площадь они зашли, толкаясь, перекусить. Отстояли очередь. Лёша спросил, что она будет. Олеся выбрала американо и сэндвич с индейкой. Стрелец поздоровался с продавщицей лотка. Заказал, что просила Олеся, себе взял чай и рогалик с шоколадом. Олеся улыбалась уставшей женщине. Продавщица назвала сумму, Лёша ответил, что это в счёт приведённых сегодняшних двух групп. Женщина постарела от неудовольствия, приостановилась, но всё же отдала Олесе её кофе. Дальше они сидели у реки на траве, ели, пили, смотрели на алое солнце, заползающее за купола. Олеся подумала, что оранжевые искорки отражаются в голубых глазах Стрельца. Дальше гуляли по берегу, Лёша накинул стрелецкий свой кафтан красного цвета на Олесю. Он был ей мал, покрывал плечи, не до конца обнимая их, и спину до крестца. Рассказывали друг другу друг о друге. Олеся подумала, что это всё романтическая пошлость, но, видимо, именно это и есть настоящее.

Квартира Лёши была однушка на третьем этаже трёхэтажного дома, местного небоскрёба. По высоченным стенам карабкались, позли полки с книгами, часто со старыми, советскими, словно хотели их спасти, вытащить куда-то наверх, за крышу. Диван-кровать и мебельный набор тоже были винтажные. Квартира досталась Стрельцу от бабушки, которая работала учительницей русского и литературы. Он сначала приезжал сюда ещё к ней, потом в пустую квартиру в отпуск, а дальше и вовсе решил остаться.

Потом между Стрельцом и Олесей, случилась полная сексуальная совместимость, от которой Олеся совсем провалилась в сказку. Стрелец балдел от её тела, гладил, аккуратно перебирал её складки, целовал их на животе, под грудью, на спине, на бёдрах, водил губами по своду груди, шее, лицу. Будто Олеся императрица, а складки – это алмазы, сапфиры и бриллианты. Она кончила четыре раза за ночь, с ней давно такого не было. Или никогда.

Сказка продолжилась. Они встречались у него дома или у неё в номере. Гуляли по городу. Ездили за город по другие сказки. Отношения получались физические, Олеся и Стрелец часто занимались сексом, много и вкусно ели. Олеся не умела готовить, а Лёша готовил искусно всякие разные национальные блюда. Грузинскую, итальянскую, даже индийскую кухню. Он говорил, что это такая часть культурного образования – уметь готовить. Олеся светила глазами, Хозяйка моргала ей и сотрудницам, что не зря гадали.

Родители Олеси сразу почувствовали, что у дочери там что-то серьёзное. Маме по фото Стрелец очень понравился. Она даже расстроилась, слишком он был красивый, высокий, стройный, светловолосый и голубоглазый, особенно образованный, артистичный – дочь явно недотягивала. Она интересовалась, не зовёт ли Лёша жить вместе, не приглашает ли замуж, объясняла, что они могут поднапрячься, продать дачу, добавить на двушку в Суздале. Олеся не отвечала на такое. Ей не хотелось серьёзно о чём-то думать и отвлекаться от сказки. Мама объясняла Олесе по телефону, что Лёша явно нормальный, и чтобы дочь не смела с ним говорить «об этом». Олеся вдруг осознала, что они с ним «это» никогда не обсуждали. Она стыдилась, что теперь жила так, будто «этого» вовсе не происходило. Не проверяла новости, чтобы не портить себе настроение. У неё по-прежнему было очень много труда, она старалась делать максимум, но не мучиться, не думать, что она недостаточно смелая и профессиональная. После работы она часто шла к Лёше, или он приходил к ней в гостиницу. Они ели и занимались сексом. Говорили теперь мало и функционально.

Об Олесе продолжали беспокоиться друзья-вне-России, а ей было неловко им сказать, что она не просто живёт безопасно и благополучно, а на пределе своего телесного и романтического счастья. Лёша знакомил Олесю со своим кругом. Все оказывались интересными людьми. Семьи-реконструкторы шили русские средневековые костюмы, воссоздавали события истории Руси и традиционный уклад в своих семьях. У всех бегало помногу детей, а женщины в красивых традиционных платьях обслуживали гостевой стол. Олеся краснела, она единственная из женщин сидела. Олесе всё нравилось, ей подарили русский сарафан её размера. Потомственный керамист – низкий, тощий, курящий много – рассказывал хорроры про город, например, про Великий тряс, потом грустил и выключался. Совсем юный звонарь просто всегда молчал и пил что-то мутное из бутылки, говорил один Лёша. Бабушка-тонкая-интеллигенция в коконе из седых прядей и шали – экскурсовод в музее, они со Стрельцом шептались, Лёша целовал ей перстни на костлявых пальцах.

В город-самобранку в командировку приехала Олесина приятельница-фотографка, пила кофе с ней и Стрельцом, даже заигрывала с ним по инстинкту, которому не могла противиться, Олеся понимала и не злилась. Командировочная потом написала Олесе, что её парень – славянский-джуд-лоу.

В Лёше, как и во всех, жили нюансы. Во-первых, деньги. Он предложил Олесе, что каждый платит за себя сам в ресторанах, кафе и в гостиницах, если они куда-то едут. За продукты поровну. Часто платил тот, у кого быстрее находился кошелёк под рукой. Потом Лёша лез в телефон, высчитывал на калькуляторе и говорил, кто кому что должен перевести. Олеся никогда не проверяла его подсчёты. Больше всего обменов денег по Сберу у неё теперь было с Алексеем Павловичем Р. Но Олесе это даже нравилось, это ощущалось по-европейски. Каждый платит за себя. Потом сложилась традиция, что, когда они шли к нему, в супермаркетах платила всегда Олеся. Потому что в своём доме он вкусно готовил. Олеся тоже не возражала, ей нравилось, что Стрелец ценит свои усилия. Олеся всегда платила за свои посещения музеев, где работали друзья Стрельца, он – нет, говорил, что у него какая-то специальная карточка. Второй нюанс – Олесин кругозор. В разговорах с друзьями, его или её, когда Олеся говорила, Лёша вдруг останавливал её и просил не рассуждать о том, о чём она понятия не имеет, не говорить «странности» или «бредни». Олеся обижалась, напрягалась всем телом, плотнела каскадами, потом Лёша её целовал, трогал, и Олеся мягчела снова, успокаивалась.

К концу лета к Олесе приехали очередные друзья для прощания. Недавно поженившаяся пара, наконец-то добившаяся виз и продумавшая план релокации. Багажник и заднее сиденье их машины были уже забиты вещами. Они собирались по чуть-чуть заранее, заканчивая дела в Москве. Выезжали через неделю. Олеся работала утром, попросила Лёшу поводить друзей по городу. Тот присоединил их к очень большой орде туристов и взял с них деньги. Друзья Олеси удивились, но промолчали. Стрелец понял, что они не ожидали, но проигнорировал. После экскурсии все они встретились с Олесей на обеде. Друзья рассказывали, как именно получали визу, как пытались объяснить родителям свой отъезд, как нашли квартиру там, куда они едут, как будут пытаться сохранить свои работы и проекты на удалёнке. Олеся задавала вопросы, переживала, радовалась. Стрелец просто ел. Друг заговорил про саму катастрофу, её несправедливость, людоедство, разрушение двух стран, отъезд людей. Олеся слушала и кивала. И говорила, что не знает, что делать. Что это в первый раз в жизни всего их поколения и тех, кто младше. Она не смотрела на Лёшу. Отключилась от него совсем. Тот закопался в салате. Подруга пнула мужа под столом. Он понял. И Олеся тоже. Переключились спрашивать про Олесину новую специальность. После кофе провожали друзей до машины. Олеся обнимала их и спросила зачем-то тихо подругу, платили ли они за экскурсию. Та кивнула и добавила, что ничего, это такая поддержка Олесе. Наверное.

По дороге к Лёше домой они впервые принялись узнавать друг друга. Олеся – упрекать Стрельца за то, что он взял с её друзей деньги – разве ему было сложно провести ещё двух человек бесплатно? Как так можно, это ведь её близкие люди, отличные ребята, почему он не мог сделать для неё исключение в своей жадности. Стрелец спокойно ответил, что этих глупых предателей родины он вовсе должен был прогнать, а не водить их по любимому городу и не ходить с ними обедать. Они ничего не понимают, рассуждают уверенно о том, в чём не разбираются вовсе, не читали нормальных книг, не знают истории, не понимают, как всё сложно, как, впрочем, и Олеся, и бросают страну в самый сложный для неё период. Но Олеся хотя бы не уезжает. Они зашли в стрелецкий двор. Олеся спросила, как он может так во всём ошибаться. Он покраснел и собрался ответить. Она развернулась и двинулась к себе в гостиницу.

Олеся лежала на кровати, спускалась этажом ниже в кабинет массировать суставы и поворачивать конечности. Чаще стала ходить на народные танцы. Кроме русских, начала учиться фламенко с новой инструкторкой. Несчастливое её тело двигалось отчаянно, желая забыться. Олеся пропускала в кафе обеды и часто ужины. Хозяйка и коллеги беспокоились. Олеся уже забыла о том, что от недоступа к любви может быть так больно. Ей словно вставили кол от грудины к животу, и с ним внутри приходилось жить. Стрелец не писал и не звонил. Олеся пару раз во время сеансов цепляла его глазом, красиво и стремительно ведущего группу непоспевающих туристов. От этого в прямом смысле опускались руки. Олеся злилась на себя. Передвинула свой стол так, чтобы никогда-никогда глаза не сталкивались с окном. Бабье лето закончилось. Олесины каскады уменьшились значительно, лицо упало. Мама, всегда любившая начувствовать плохое, догадалась и писала дочери, что она неправильно вела себя с Лёшей всегда и теперь потеряла такого парня. Олеся решила не блокировать мать, но просто не читала от неё сообщения. Хозяйка позвала Олесю в баню. Олеся отказалась. Баб Настя испекла пирог с шоколадом и принесла ей. Ужасно некрасивый, кривокоржий, со стёкшим в одну сторону шоколадом. И невероятно вкусный. Олеся жевала его у себя в номере, мазалась, как в детстве, и плакала.

В день, когда она доела пирог, объявили мобилизацию. Олеся сразу написала сообщение Стрельцу. Спрашивала, какая у него категория, есть ли медотвод и прочее. Лёша удивительно быстро и легко ответил, что он не годен по состоянию здоровья и чтобы она не волновалась. Слово приходило за словом, договорились до того, что зря поссорились и очень скучают друг по другу. Лёша сам пришёл к Олесе в гостиницу. Администраторка Марина тут же написала всем остальным гостиничным коллежанкам в ватсап. Отреагировали множеством сердец, бутонов, единорогов. Только баб Настя пульнула, что Стрелец – мудила.

Олеся лежала с Лёшей обнявшись и думала про то, что ей совсем всё равно, что он думает, как он ошибается. Это всё ерунда по сравнению с тем, что она испытывает рядом с ним. Вот это надо ценить, не разбрасываться, это ведь такое счастье. Она снова начала много и вкусно есть. Стала совсем красивая, мягкая, счастливая. Они проводили больше времени вместе. У обоих делалось меньше работы. Люди разъезжались, мужчины бежали, женщины или отправлялись с ними, или собирались двинуться за ними позже. Даже внук баб Насти улетел через Ереван в Стамбул. Олеся переживала, Стрелец её успокаивал. И жил так, будто по-прежнему ничего не происходит. Олеся забывалась. Она танцевала до примирения со Стрельцом три раза в неделю. Теперь два. Лёша обратил внимание на это её увлечение. Про школу, где занималась Олеся, Стрелец рассказал, что танцы там неподлинные, так, одна стилизация, люди непрофессионалы, не знают материала, только выуживание денег. И Олеся бросила, согласилась, что теперь нужно экономить.

Город-самобранка опустел. Ветер мыкался по стенам кафе, церквей, кремля, монастырей. Сказка без людей как-то не работала. Улицы стояли декорациями. Всё здесь теперь двигалось медленнее и реже. Даже Стрелец водил свои скромные группы медленно, чтобы самому не заметить, что у него теперь даже в выходной не более двух туров. Олеся из-за двух-трёх пациентов в день стала снова задумываться, как плохо и непрофессионально она работает, как боится их суставов, мышц, костей, даже жира.

От сложного времени они отвлекались друг другом. Однажды утром пили кофе у Лёши на кухне после того, как провели ночь. Похихикивали. Олеся натянула красный стрелецкий кафтан на голое тело. Он с трудом на ней сходился. Лёша трогал Олесю между ног под красной тканью, поднимался наверх, гладил складки. Целовались. Тишину расправил звонок, резкий и казённый. Олеся качнулась всем телом. Лёша поднялся, высунул ноги из тапок, тихо подошёл к двери. Всмотрелся в глазок. Аккуратно вернулся обратно к Олесе. Сел на табурет, прошептал, что это люди в военной форме. Снова звонили. В глазах Стрельца творилось землетрясение. Олеся подумала, что это и есть Великий тряс. Она решала, что делать. Работали её мозг, сердце, генетическая память. Звонили и стучали. Олеся прикрыла глаза и дышала от низа живота в грудь. Открыла: Лёша всё сидел на стуле, уменьшившийся и некрасивый. Она встала, попросила его лечь на пол. Он ничего не понимал, но повиновался. В дверь долбили и почему-то говорили, что её сломают. Олеся присела над Лёшей, скинула с себя кафтан. Положила на Стрельца руки и принялась крутить и хрустеть его ногами, руками, шеей, аккуратно сворачивать его. Лёша только тихо вздыхал. Звонок трубил непрерывно. Олеся одной рукой раскрыла складку своего живота, в правом боку, под грудью, свернула Стрельца и заложила его туда. Потом подняла с пола кафтан, натянула его на себя. Поставила чашку и тарелку Лёши в шкаф. Осторожно, как беременная, вышла в коридор, распахнула дверь и сонно посмотрела в нутро подъезда. Два худых человека – один низкий, другой ещё ниже, оба в военной форме – попросили Алексея Павловича Р. Олеся ответила, что его нет, а где он, понятия не имеет. Тот, что пониже, вдруг ужом проскользнул мимо Олеси. Она знала, что это незаконно, но ничего не стала говорить. Уж обползал маленькую квартиру, даже побывал в кладовке. Спросил у Олеси, а чего она тут делает, когда тут прописан только Алексей Павлович Р. Она ответила, что это не их дело. Военные вышли, она медленно закрыла дверь на защёлку. Прошагала в комнату. Присела на диван, раздвинула обеими руками свою большую складку справа. Нащупала Лёшин локоть и выудила его, постепенно, морщась от боли, на постель. Стрелец появлялся рукой, плечом, торсом, ногой, головой, ногой, рукой. Потный Лёша сложно дышал и постанывал. Олеся, аккуратно растирая стрелецкие конечности, уверенными движениями расправила их одну за одной. С хрустом или без него. Лёша откашлялся, дёрнулся, вжался в стенку со старыми советскими обоями в цветок и полосу и принялся с ужасом глядеть на Олесю. Она молча сняла кафтан, повесила на спинку стула, натянула трусы, лифчик, подминая в них железы и складки своего тела. Оделась в джинсы, футболку, носки, свитер. Накинула куртку и вышла из квартиры Лёшиной бабушки.

Через несколько дней за завтраком Олеся услышала от поварихи Галины, что Стрелец уехал из города. Повариха спросила, собирается ли Олеся за ним, как другие девчонки за своими мужиками. Олеся покачала головой и пошла к себе в кабинет. Там лежала взрослая клиентка, уже приходившая раньше. Крупная, круглая, со складками. Как Олеся в будущем. Олеся разминала ей ноги и руки, давила на плечи. Потом подошла с клиентской макушки, наклонила аккуратно голову вправо, влево, сказала, что сегодня они попробуют что-то новое, отчего голова должна начать поворачиваться до конца, и хрустнула. Пациентка сказала – ух ты!