– А вы ведь совсем не так меня представляли, верно? – громко рассмеялась Мариэтта Шагинян, когда он обернулся. Озорные смешинки плясали в её масли´чных глазах.

У билетной кассы, где они условились встретиться, беспокойно сновали люди и деловитого вида носильщики. То и дело они задевали их пухлыми узлами и набитыми до отказа саквояжами, вынужденно бросая впопыхах: «Извините-с!» – после чего спешили дальше, волоча за собой дряхлый багаж с такой заботой, будто внутри находились не какая-нибудь выходная рубаха за три рубля и сапоги за пять, а самое ценное, без чего жизнь теряла бы всякий смысл.

– Здравствуйте, милая Re! О чём это вы?

– О нашей первой встрече в концертном зале. Когда я проходила мимо вашего ряда через партер, а вы ухватили меня за рукав платья, тут же подозвали жену и представили ей меня по имени и фамилии.

Рахманинов рассмеялся.

– Но я ведь узнал вас, раз задержал? Значит, представлял именно так.

– Как же вы поняли, что это я?

Он задорно улыбнулся.

– О, это неудивительно: вы так внимательно следили за мной, так пристально вглядывались в моё лицо! Вы ведь тоже каким-то образом поняли, что я – это я, хотя ни разу прежде не видели.

Re пожала плечами.

– Совсем нетрудно было отыскать: внешний вид выдаёт вас и рассказывает даже больше, чем паспорт. Посудите сами: высокий рост – как отражение того, какой огромный потенциал вложил в вас Господь. Как он верит в вас, какие надежды вкладывает, как ждёт, чтобы вы оправдали его ожидания. Ведь чтобы следить за вашими успехами, он и сделал вас высоким – так ему самому проще разглядеть вас в толпе!

Рахманинов скептически скривился.

– Что ж, разве мало было в зале высоких? Да взять хотя бы тех двух, которые сидели передо мной и загораживали солиста.

– Нет, вы не дослушали! Легко было найти высокого, но ссутулившегося под грузом сомнений и неверия в себя человека. Иронизирующего, насмешливого, каждую минуту подшучивающего над окружающими – и одновременно опустошённого, с потемневшим лицом и мешками под глазами, из-за которых за колоннами то и дело перешёптывались, будто бы вы больны туберкулёзом.

– Хм… Не самое лестное описание персонажа. А ведь вы писательница – не хотел бы я стать вашим героем.

– Но и я, должно быть, не похожа на возвышенных консерваторских выпускниц, которых вы так любите. – Озорным движением она откинула со лба вьющуюся чёлку и совершенно беспардонно ткнула его локтем в бок.

Он озадаченно поднял брови.

– Хм, с чего это вы взяли, что я люблю консерваторок и филармоничек? Редко встретишь людей, которые настолько самодовольны наружно и так убоги внутренне. Что может быть хуже? Вы уже спрашивали, что я люблю ещё, кроме своих детей, музыки и цветов. Всё что угодно, милая Re! Назовите хоть раковый суп, только не наших музыкальных барышень!

– И всё же на одной из них вы женились, – подмигнула она, торопливо проскочив вперёд и толкнув вокзальную дверь раньше Сергея, хотя он уже поднял руку, чтобы открыть её перед девушкой.

На перроне продолжали сновать туда-сюда пятикопеечные носильщики, и Сергей с Re прошмыгнули мимо них в грязный, мрачный вагон близкого следования.

– Значит, вы сказали жене, что едете к Метнерам со мной?

– Конечно. Что в этом плохого? Она знает имение в Хлебникове, знает Метнеров и, в конце концов, знает и весьма уважает вас. Софья же – сестра её – уже давно ждёт вашего приезда, так как считает, что только вы и способны рассеять мою вечную хандру.

Мариэтта отчего-то досадливо закусила губу и накрутила выбившуюся из-под шапки прядь на палец.

– Разве Наташа не ревнует?

Он искренне удивился.

– Я рос среди сестёр, несмотря на то, что у меня были родные братья. Письма к сёстрам – неизменный лейтмотив моего детства. Отчего бы Наташе ревновать меня к друзьям?

Мариэтта улыбнулась без какой бы то ни было причины и, сев у окна, принялась баловаться, выворачивая наизнанку карманы.

– Что вы делаете? – заинтересованно посмотрел на неё Рахманинов.

– Хм. Что делаю – выворачиваю карманы, чтобы вы удивились и спросили меня об этом.

– Что ж, благодарю, вы так прямолинейны! Вот я и спросил.

– Карманы в женских платьях появились как знак независимости и самостоятельности девушек. Вы не знали?

– Нет. И, выворачивая их, вы демонстрируете мне свою самостоятельность? – рассмеялся он.

– Да! – задорно ответила Шагинян.

– Что-то есть в вас мальчишеское, необычное. Странная вы. Только вот поучать уж очень любите.

По его лицу снова поползла улыбка, и, заметив это, Мариэтта опять усмехнулась.

– А вы любите, я смотрю, иронизировать и подшучивать. Теперь ясно, в кого ваша старшая дочка Боб такая бандитка: вы же сами говорили, что она бандитка и что вы с нею намучаетесь!

Он с деланой сердитостью сжал губы.

– Что ж, меня-то вы не обманете, я как на ладони вижу вашу грусть и убогость.

– Убогость?

– В значении «у Бога». Убогому человеку трудно жить – и потому он находится под защитой у Создателя. А вы… вы неполноценный для жизни. И физически, и умственно. Вы неполноценный, потому что не умеете жить так, чтобы быть счастливым. Или хотя бы чувствовать себя счастливым.

– Что вы имеете в виду?

– Когда вышла моя первая книга, я ходила с нею по вагонам. Мне нужно было, чтобы раскупили тираж. Впрочем, дело даже не в этом – мне просто хотелось, чтобы её прочло как можно больше людей. Выручив немного денег, я ехала обратно в город, снова покупала двадцать книг – и снова ходила с ними по вагонам. Вы так никогда не пробовали?

– Ходить по поездам?

– Ну да.

– Хм. Мне бы и в голову не пришло. Но боюсь, рояль не поместится в проходе. Конечно, это весьма удобный инструмент – если иметь в виду то, что он на колёсиках, только вот между рядами, а уж тем более между вагонами он не пройдёт.

– Вы шутите, а я серьёзно.

– Что же тогда вы предлагаете? Дирижировать в поезде?

– Ну, хотя бы продавать ноты.

Запрокинув голову, он расхохотался.

– Учитывая то, как ценят мой композиторский дар в отличие от таланта пианиста, я думаю, что только зря истрачу на билеты все свои гонорары.

Шагинян с любопытством посмотрела на него и задорно закивала головой. Вынув из сумки бумажный кулёк, она протянула его Рахманинову.

– Вот. Вы улыбаетесь, а на самом деле грустите, думаете о чём-то, я же вижу. Наверное, это просто оттого, что вы проголодались. Попробуйте. Нет, берите, берите, пожалуйста, иначе я обижусь. Эти фисташки прямо из Армении. Моя мать поджаривает их в соли. Когда мне становится грустно, я вспоминаю, как она ворчит, когда чистит их, и ещё больше ворчит, если они подгорают, – и тогда грустные мысли сразу улетучиваются.

…Когда они вышли, над безлюдным, обледеневшим перроном уже начали копошиться сумерки. Студёный воздух тоже ворочался, становился всё более плотным, даже вдыхать было больно, как при пневмонии. Ветер мельтешил, выскребая этот воздух снежными иголками, и те еле слышно стукались о единственный фонарь у сторожевой будки. Зимой трудно было застать в этих краях и помещиков, и даже охотников – это им ещё повезло, что у станции попались дровни.

Они остановились у деревянного, обкусанного лошадьми шлагбаума.

– Какой мороз! Милая Re, можно вас кое о чём попросить? Пожалуйста, обмотайте хорошенько мне голову башлыком.

– Вот развязали в вагоне, теперь мучайтесь – там тоже, между прочим, было не жарко. Дуло из окна.

– И вот здесь на два узла. На красоту не смотрите, а так, чтобы теплее.

– Не слишком туго?

– В самый раз. А если я ещё кое о чём у вас спрошу, позволите?

Она кивнула, думая, по всей видимости, совершенно о другом.

– Почему вы назвали себя в письмах нотой Re? Потому что Ма-Re-этта? Вы ведь тогда не представились.

– Но вы могли бы спросить.

– Что ж, можете не отвечать. В конце концов, Re – нота, а вы – моя муза. Когда-нибудь посвящу вам романс с таким названием. Поможете подыскать стихи?

Шагинян кивнула.

– Но почему именно Rе? Не соль, не до?

Он задумался:

«Ре – это тональность чистого света, полного восторга, безоговорочной радости. Тональность торжества и победы. В ней написана ода „К радости“ в финале Девятой симфонии Бетховена. А ре минор? Минор, но светлый, лиричный. Стеклянная меланхолия, девичья чуткость, хрупкая податливость. А ре-бемоль мажор? Хм, это все знают – тональность любви. В ре-бемоль мажоре Татьяна признаётся в любви в своём письме Онегину».

– Если бы вы спросили об этом у другого современного композитора – Скрябина, он рассказал бы, что каждая тональность имеет свой цвет.

– Но я спросил у вас.

Она рассмеялась.

– Разве это так важно – знать наверняка? Разве нельзя допустить здесь несколько тактов пауз, чтобы осталось место для фантазии слушателя?

…Наконец подоспел хозяин дровней. Рахманинов попросил довезти их в имение Метнеров, предложив пять рублей, что было гораздо больше, чем стоили железнодорожные билеты, по которым они приехали в Хлебниково.

Солома пахла прогорклым печным дымом и немного навозом, а под полозьями хрустел плотный, синевато-серый в сумерках снег. Похороненные под снегом поля были брошены и забыты, впрочем, здесь не вспоминали о них и летом, и Сергей сетовал, отчего же местные помещики ленятся и не засеивают землю. Обычно молчаливый, он вдруг увлёкся – и говорил, говорил. Утверждал, что в Тамбовской губернии крестьяне совершенно другие – не ленивые, работящие, – и перечислял, чтó в Ивановке сеют и собирают, ктó остаётся присматривать за имением зимой и как много рядом деревень. Рассказывал он и о любопытных, но добродушных соседях, постоянно угощающих друг друга то пирогами, то жареной рыбой, то квашеной капустой из погребов. Рассказывал о дождливом, беспокойном лете 1909 года, когда рожь скосили, а молотить ещё было нельзя; горевал, как мокла тогда скошенная горчица и как побил урожай град.

Когда они подъехали, он неохотно поднялся с дровней и сказал – трепетно, затаённо, будто о самом главном своём секрете:

– В январе будет генеральная репетиция «Колоколов». Если я пришлю вам второй ряд, вы придёте? Приходите, пожалуйста: это сочинение дорого мне, потому что лучше него я всё равно уже ничего не напишу. Оно ни на что не похоже! Вот увидите, его ждёт успех!

И Мариэтта подумала, что всё время, пока они ехали, пока он так увлечённо и беззаботно рассказывал ей о своей любимой Ивановке, – он думал о «Колоколах».

– Я обязательно приду, – серьёзно сказала она. – Послушайте, я должна вас предупредить. Метнерами я восторгаюсь настолько, что каждый раз записываю после завтрака их беседы – под треск берёзовых дров в огромных голландских печах они обсуждают Гомера и Крылова, Клейста и Тика, Стендаля и Мериме, и участвовать в этих разговорах невозможно, если не перечитал тысячи книг. Рано утром они бродят по снегу, и окна в это время открыты настежь. Днём они расходятся по комнатам и каждый с упоением работает. Если что-то не ладится, они начинают снова и снова – и так без конца, пока не придёт вдохновение, а время тянется, и сквозит, и светится, как тлеющие полешки, и нет ему конца. Вроде бы погасли огоньки в печи, но подул сквознячок свежих мыслей – и они снова разгораются, и час продолжает длиться, и кажется, что за день ты можешь успеть сделать всё, что запланировал на месяц вперёд. Это они научили меня составлять графики и расклеивать расписания – благодаря им я научилась всё делать вовремя, чтобы не торопиться и не сетовать на то, что не успела. Вечером они пьют чай, читают вслух, а после этого играют по очереди на рояле, вспоминают статьи в газетах и делятся тем, что успели сделать за день. Ах да, Коля Метнер любит возиться с цветами в саду и увлекается астрономией: у него даже есть несколько телескопов, и справочники с астрономическими журналами он выписывает.

– Как это прекрасно! Спасибо, что предупредили, – насмешливо покосился Рахманинов.

– Нет, я не об этом. Есть в их семье человек… С Николаем Карловичем и Анной Михайловной вы непременно станете друзьями, а вот Эмилий… Метнеры его Милей зовут. Он критик. Не хочу говорить о нём дурное, но… Он полон странных, глубоко вредных «философских» – это как он сам считает – идей и реакционных элементов. Словом, лучше держитесь от него подальше.