Еще в конце прошлого века внимание ученых привлек образ хромого божественного кузнеца – таков греческий Гефест и скандинавский Вёлунд; тогда же Вёлунд был сопоставлен с другим греческим чудесным мастером – Дедалом (оба заточены на острове среди моря, оба вынуждены подневольно трудиться, оба покидают остров, взлетев); мотив насилия Вёлунда над Бёдвильд находит аналогию в неудачной попытке Гефеста овладеть Афиной [Шрадер, с. 237]. Сходство этих мифов позволяет нам реконструировать древнейший образ чудесного кузнеца: он хром, обитает вдали от мира людей (на острове или в пещере), он может изображаться насильником, он способен взлететь, попытаемся ответить на вопрос, откуда взялось такое представление о чудесном кузнеце?

Образ хромого кузнеца не исчерпывается этими тремя мифами. В кабардинском эпосе мы встречаем божественного кузнеца Тлепша, которому перерезали ноги, и он был вынужден сковать себе железные [Нарты кабардин., с. 334–337]. Мотив уязвимых ног кузнеца связан и с образом греческого Талоса, соперника Дедала по ремеслу, – в теле Талоса была единственная вена, заткнутая на пятке гвоздем, когда этот гвоздь был вынут, то Талос умер. Если у Тлепша железные ноги, то Талос – весь из меди; также он может изображаться крылатым [Лосев, с. 126–129] (ср. взлетевших Вёлунда и Дедала). Далее, хромота может отличать не самого кузнеца, а персонажей, с ним связанных: так, тюркский бог преисподней Эрлик кует чертей и карает хромотой дерзкого Шалыга [МНМ, II, с. 668, 539]. Сюда же можно отнести и образ скандинавского громовержца Тора, оружие которого – молот (о взаимодополняемости кузнеца и громовержца см. ниже): в одном из мифов говорится о том, как охромел ездовой козел Тора [ «Младшая Эдда», с. 41]. Ряд примеров может быть продолжен.

Таким образом, мы вправе утверждать, что мотив хромоты тесно связан с образом божественного кузнеца, однако причины этой связи нам по-прежнему неясны. Попытаемся подойти к проблеме с другой стороны – рассмотрим, как относились в древних обществах к реальным, живым кузнецам.

У тюркских и монгольских народов, исповедующих шаманизм, с древности до наших дней кузнец считался обладающим той же магической силой, что и шаман, причем и у шамана и у кузнеца главными духами-помощниками были их предки, от которых они унаследовали свою магическую профессию. Действие магической силы и шамана и кузнеца считалось настолько сильным, что им приписывалась способность губить враждебных им людей, в том числе и представителей своей профессии [Потапов, с. 78]. На другом конце Евразии – у кельтов – кузнецы были близки друидам [Иванов, с. 161–162], причем кузнецы были окружены таким почетом, что им разрешалось сидеть в присутствии короля [Черных, с. 193]. В Древней Индии слагатели гимнов назывались «кави», что этимологически родственно слову «ковать» [Иванов, Топоров, c. 90]. На Руси «коварством» называли буквально то, что сковано, а также и благоразумие и злое намерение; слова «кудесник» и «чудеса» этимологически восходят к тому же корню [Иванов, с. 159–162]. Примеры того, что кузнецы воспринимались как особая каста жрецов могут быть умножены [см. там же].

Однако в отличие от жреца кузнец всегда внушал страх, его положение – в обществе всегда было обособлено [Черных, с. 185–188]. Этот страх перед магической силой кузнеца приводил у некоторых народов к тому, что общение с кузнецом стало восприниматься не только как потенциальная опасность, но и как осквернение: например, сомалийцы настолько презирали кузнецов, что брезговали зайти в кузню, не отдавали дочерей им в жены и т. п. [там же, с. 191]. Однако и у тех народов, где кузнец был окружен почетом, внутри кузнечных кланов существовала та же эндогамия [там же, с. 193–194], кузнец работал одиноко, тайно – таков, например, нартский кузнец Тлепш [Нарты кабардин., с. 330 и др.]. В мифах кузницей часто служит пещера (Гефесту, Тлепшу и его учителю Дабечу); кузнец вообще связан с Нижним миром – ведь руда добывается из земли – отсюда поверья о том, что молот связан с подземными духами [Черных, с. 196].

Итак, в мировой мифологии кузнец предстает обитателем подземного мира (пещера – символ преисподней), он обладает магией – как благой, так и губительной, он живет одиноко (многие кузнецы никогда не покидают своих пещер, а образ бродячего кузнеца мифологии вообще неизвестен; невозможность покинуть пещеру является аналогом хромоты) – такой кузнец вызывает одновременно и почтение и страх. Круг деяний мифического кузнеца не ограничивается изготовлением магического оружия, хотя этот мотив встречается регулярно (достаточно вспомнить Гефеста, делающего оружие Ахилла) – кузнец предстает как целитель, а в архаике, видимо, и создатель человека: Тлепш чинит нарту поломанное стальное бедро [Нарты кабардин., с. 326–327] или стальной череп [Нарты адыг., с. 267], святые Борис и Глеб в народной мифологии выступают и как кузнецы и как целители [Миллер, с. 284 и др.], финский Ильмаринен делает золотую женщину [ «Калевала», с. 437], а Гефест – Пандору; в русской сказке кузнец кует горло волку (см. ниже). Святым Борису и Глебу русский народ приписывал способность освобождать заключенных из темницы, из оков [Миллер, с. 286] – здесь мы видим обратное проявление связи кузнеца с подземным миром и неподвижностью, такая обратная связь вообще характерна для мифологии [см.: Пропп, с. 227].

Мотив выковывания кузнецом горла, создания голоса, связи с поэзией и пением Вяч. Вс. Иванов и В. Н. Топоров считают основным в образе мифического кузнеца [Иванов, Топоров]. Кроме указанных ими примеров можно привести такие: осетинский божественный кузнец Курдалагон дарит нартам самоиграющую свирель [Нарты осетин., с.4]; один из стихотворных размеров – дактиль, но дактили – это племя подземных существ, связанных в том числе с огнем и кузнечным делом, то же относится к корибантам и куретам, известным своими песнями и плясками [Миллер, с. 243; Лосев, с. 241–246].

Связь божественного кузнеца с музыкой и поэзией прямо указывает, что такой кузнец – владыка иного мира (о власти царя загробного мира над музыкой и поэзией [см.: Иванов, Топоров, с. 65]). Обратным проявлением власти кузнеца над языком служит часто встречающийся в русских сказках сюжет змееборчества кузнецов: они хватают Змея клещами за язык и чудовище гибнет.

Змееборчество кузнеца тесно связано с мотивом пахоты: одолев (но не убив) Змея, кузнец запрягает его в плуг и пропахивает борозду – Змиев вал, после чего топит Змея в море [Миллер, с. 279; Иванов, с. 172–173]. Выковывание плуга – одно из важнейших деяний кузнеца-змееборца, таковы в легенде святые Борис и Глеб [Миллер, с. 277], таков Курдалагон [Нарты осетин., с. 80, 269]. При помощи плуга кузнец подчиняет себе Змея, но с другой стороны, плуг сам ассоциируется со Змеем: слова «плуг», «полоз», «ползти» являются однокоренными, в загадке соха с бороной описываются очень похоже на Змея Горыныча: «три головы, три тулова, восемь ног, железный хвост, кованый нос», санскритское «vrka» обозначает и плуг и волка (о взаимозаменяемости волка и Змея см. ниже) [Миллер, с. 162, 277]. Как уже говорилось, кузнец побеждает Змея клещами, однако в мифе клещи имеют «змеиную» природу – их прообразом служат две змеи [Нарты кабардин., с. 332–333].

Мотив змееборчества в мифологии связан не столько с кузнецом, сколько с громовержцем. Эти два образа тесно соотносятся друг с другом – выше мы указывали на черты кузнеца в образе скандинавского Тора, кузнец Гефест считается сыном громовержца Зевса, в индийских мифах кузнец Тваштар делает громовержцу Индре оружие для боя со Змеем; оружие громовержца – это молот или камень [Иванов, с. 92–96], а молот первоначально был каменным [Шрадер, с. 235]. В образе нартских кузнецов Тлепша и Курдалагона много черт громовержца: Курдалагон живет на небе, куда взлетает огненной птицей [Нарты осетин., с. 3–4], Тлепш в нескольких сказаниях изображен кидающим молот во врага [Нарты кабардин., с. 337–344], причем молот летит словно молния (во многих языках эти слова этимологически родственны [Иванов, с. 95]).

Завершая наш анализ черт Змея в образе кузнеца, нельзя не упомянуть огненную природу их обоих. Кузнец – это не просто владыка преисподней, это – хозяин подземного огня (вспомним, что именно у Гефеста похищает огонь Прометей). Римский Вулкан, отождествленный с Гефестом, – это именно огонь, а не кузнец [МНМ, I, с. 253]. Нартскому кузнецу Дабечу горном служит заря [Нарты кабардин., с. 323]. Итак, огонь связан и с хромым кузнецом и с безногим змеем; неудивительно поэтому, что бог Агни в Ригведе назван «безногим» [ «Ригведа», IV, 1, 11].

Однако божественный кузнец связан не только с образом Змея, но и с образом волка. Взаимозаменяемость волка и Змея в мифологии хорошо известна – в Скандинавии это Фенрир и Ёрмунганд, играющие одинаковую роль в гибели мира, в Греции – Кербер с головой дракона на хвосте и так далее. Наиболее яркие примеры «волчьих» черт в образе мифического кузнеца – это имя римского Вулкана и осетинского Курдалагона, этимологически родственное слову «волк» [Абаев, с. 592–594]. Курдалагон помогает нарту Уархагу, чье имя также означает «волк». Заметим, что в русской сказке кузнец кует голос именно волку.

Подытоживая наше рассмотрение образа хромого кузнеца, разберем два эпизода из осетинского эпоса: закалка Курдалагоном Сослана и Батрадза. Оба эти героя железнотелы, они нуждаются в закалке, чтобы приобрести неуязвимость. Таким образом оба героя в горне у Курдалагона фактически проходят инициацию, следовательно, божественный кузнец выступает в роли владыки иного мира. Первая попытка закалить Батрадза оказывается неудачной – и герой, жалуясь на слабость огня, просит Курдалагона дать ему арфу, чтобы он музыкой развеял скуку (музыка и пение неразрывно связаны с образом кузнеца). Чтобы развести сильный огонь, Курдалагон убивает драконов и ими разжигает свой горн (змееборчество Кузнеца; огонь-Змей). Наконец, Батрадз закален, его надо остудить в море, однако герой столь горяч, что воды моря не хватает и часть печени Батрадза остается незакаленной, отчего потом он и гибнет (уязвимость печени есть вариант уязвимости ног – здесь не самого кузнеца, а его подопечного). Чтобы закалить Сослана, его необходимо остудить в волчьем молоке (взаимозаменимость Змея и волка), однако колени героя остаются незакаленными (уязвимость ног) [Нарты осетин., с. 268–270].

Итак, мы можем утверждать, что образ хромого кузнеца восходит к представлениям о Змее (волке) – владыке иного мира, хозяине подземного огня, создателе человека, творце пения (музыки, поэзии); хромота кузнеца – не что иное, как безногость Змея, при этом сам кузнец, его творения и его подопечные выступают в рода змееборцев.

Литература

1. Абаев. – Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор. – М.; Л.: изд-во и 1-я тип. Изд-ва Акад. наук СССР, 1949.

2. Иванов. – Иванов В. В. Исследования в области славянских древностей: Лексич. и фразеол. вопросы реконструкции текстов / В. В. Иванов, В. Н. Топоров. – М.: Наука, 1974.

3. Иванов, Топоров. – Иванов В. В., Топоров В. Н. Проблема функций кузнеца в свете семиотической типологии культур // Материалы всесоюзного симпозиума по вторичным моделирующим системам I (5) / Тарт. гос. ун-т. – Тарту, 1974.

4. Калевала. – Калевала / пер. с фин. – М.: Худож. лит., 1977.

5. Лосев. – Лосев А. Ф. Античная мифология в ее историческом развитии. – М.: Учпедгиз, 1957.

6. Миллер. – Миллер В. Ф. Очерки арийской мифологии в связи с древнейшей культурой. – Т. 1. – М.: Тип. Ф. Б. Миллера, 1876.

7. МНМ. – Мифы народов мира: энциклопедия в 2-х т. – Т. 2. – М.: Большая Российская энциклопедия, 1992.

8. Мл. Эдда. – Снорри Стурлусон. Младшая Эдда / отв. ред. М. И. Стеблин-Каменский. – Л.: Наука, 1970.

9. Нарты адыг. – Нарты: адыгский героический эпос. – М.: Наука,1974.

10. Нарты кабардин. – Нарты: кабардинский эпос. – М.: Гослитиздат, 1951.

11. Нарты осетин. – Нартские сказания: осет. нар. эпос. – М.: Гослитиздат, 1949.

12. Пропп. – Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. – Л.: Изд-во ЛГУ,1986.

13. Потапов. – Потапов Л. П. Алтайский шаманизм. – Л.: Наука, 1991.

14. Шрадер. – Шрадер О. Сравнительное языковедение и первобытная история / пер. с нем. Н. Г. Чернышевского. – СПб.: Тип. М-ва пут. сообщ., 1886.

15. Черных. – Черных Е. Н. Металл – человек – время. – М.: Наука, 1972.

1994 год