Будь у нее выбор, она работала бы в другом месте. Лучше всего – в собственной лаборатории или, что тоже очень неплохо, в своей комнате рядом с Фаизом. Но все данные скапливались в университете и боксах, и приходилось отправляться туда. Поначалу ее это бесило. Прорыв случился, когда Элви наконец оторвалась от трудов Кортасара по перестройке Дуарте и обратилась к собственным записям.

Ее отчеты о мертвой системе походили на письма из прошлого. Собственные восторги по поводу настоящих стеклянных дождей на одной из полупригодных для жизни планет Харона казались теперь ребячеством. Она смотрела записи, видела свои круглые от удивления глаза и даже отчасти сочувствовала себе. Огромный кристаллический цветок с вакуумными каналами вместо жилок в лепестках, собирающий бешено флюктуирующую энергию и магнитные поля Харона, как ромашка собирает солнечный свет – если бывают тысячекилометровые ромашки. Она и сейчас допускала возможность, что кристаллические цветы могли оказаться естественной формой межзвездной жизни. А гигантский зеленый алмаз…

Она долго его рассматривала, пока не поняла, о чем думает. Потом взяла планшет с распечатками и анализами частной лаборатории Кортасара. Ей противно было находиться с ним в одной комнате, чувствовать его за спиной, но выбора не оставалось.

– Да, – сказала Кара, взглянув на документы плоскими черными глазами. – Я это знаю.

Ксан спал. Или отдыхал с закрытыми глазами, что, с точки зрения Элви, одно и то же. Кортасар со своего места хмуро взглянул на обеих – на Кару и Элви, с разных сторон привалившихся к прозрачной стене клетки, как студентки, сравнивающие свои завтраки. И, недовольно отвернувшись, продолжил есть свой сэндвич.

– Ты мне что-нибудь можешь сказать об этом?

Кара насупилась. И даже перед тем, как свести брови, ей понадобился миг на обдумывание. А может, это что-то вроде первого кашля заводящегося мотора. Рано или поздно Элви должна все выяснить.

– Это… запись? – предположила Кара. – Неточное слово. Больше похоже на память. Больше похоже на все сразу. Так все картинки фильма складываются в рассказ, и все они существуют, хотя ты видишь только одну. Я плохо объясняю.

– Гештальт, – подсказала Элви.

– Не знаю этого слова.

Ее ручной терминал загудел одновременно с появлением сигнала на мониторе у Кортасара. Трехо уведомлял о внеурочном собрании у него в офисе через полчаса.

– Что-то не так? – спросила Кара.

– Много хозяев и мало времени, – объяснила Элви. – Я вернусь, как только смогу.

Кортасар уже направился к двери. Ей пришлось догонять его бегом. Ждавший перед лабораторией водитель умудрился совместить подобострастие с нетерпением. Холодный восточный ветер кусал Элви за уши. Это была ее первая лаконская зима, но она уже поняла, что до потепления еще долго будет холодать.

На заднем сиденье машины Кортасар скрестил руки и мрачно уставился в окно. Город сверкал, афиши возвещали какое-то культурное мероприятие. Какое – Элви не знала. На улицах полно было тепло укутанных людей. Молодая парочка, держась за руки и смеясь, побежала за машиной, но их тут же отогнала охрана.

Элви с трудом вспоминала, что, пока она с головой тонет в данных, по всей планете живут, приспосабливаясь к новым условиям, миллионы людей. В этом город походил на все остальные, где ей доводилось работать.

– Я слышал ваш разговор со старшим объектом, – сказал Кортасар.

– Неужели? – делано изумилась Элви. – Поразительно. – Она понизила голос, придав ему грубость, и изобразила марсианский выговор: – Мы думали, что это два разных дела, а дело с самого начала было одно. – Кортасар явно не узнал цитаты, и она пояснила: – Инспектор Бильгуун. Они с Дороти всякий раз ведут каждый свое расследование, а потом оказывается, что они связаны.

– Не смотрел, – отрезал Кортасар. – Меня беспокоит ваше обращение с объектами.

– С Карой и Ксаном?

– Вы обращаетесь с ними как с людьми, – продолжал Кортасар, – но они не люди.

– И не крысы. Я работала с крысами. Не похоже.

Он опять не заметил шутки. Или не счел ее смешной.

– Они – механизмы, изготовленные из трупов детей. Они иногда действуют как дети, потому что дронам пришлось работать с таким материалом. Эрос, только в другом масштабе. Природа протомолекулы и всех связанных с нею технологий подчиняется одной логике. На Эросе, желая создать насос, они использовали сердце. Для манипулятора перестраивали руку. Здесь то же самое. Кара и Александр умерли, а дроны создали из их мертвых тел что-то иное. Вы говорите с девочкой, которой не существует. Что-то, возможно, существует. И это что-то создано из людей, как я мог бы собрать катапульту из куриных костей. Вы их антропоморфизируете.

– Это чему-то мешает?

– Это некорректно, – сказал Кортасар. – Только и всего.

В здании государственного совета их встретил эскорт и проводил в конференц-зал, где уже сидели Трехо с Иличем. Илич выглядел хуже обычного, а при нынешнем положении дел это кое о чем говорило. А вот у Трехо, казалось, на душе было легко. Он жестом предложил им сесть. Дисплей на стене демонстрировал карту системы – солнце планеты, спутники и корабли, как в виртуальном планетарии. Элви показалось, что кораблей многовато.

– Как ваши исследования? – отрывисто спросил Трехо.

– Продвигаемся. Медленно, но неуклонно, – сказал Кортасар.

– Вы согласны, майор Окойе?

– Мы выявили новые связи. Трудно заранее установить, существенные или пренебрежимые, но да. Прогресс есть.

– У нас новости, – сообщил Трехо.

– Что происходит? – спросила Элви.

И услышала о полномасштабном вторжении, предпринятом подпольем. Трехо без лишних слов ввел их в курс дела, после чего открыл обсуждение.

– Меня, – начал Илич, – заботит, что такое им известно, что неизвестно нам. Это главная проблема.

– Понимаю вашу озабоченность, – ответил Трехо, приподняв ладонь в жесте, должно быть, означавшем: «Прошу вас, перестаньте ныть».

– Прежде всего, сепаратисты видели действия «Бури» против своего флота. И знают, на что она была способна. А мы видели, как они уничтожили этот неубиваемый корабль. То есть мы не знаем, на что еще способны они.

– Сведения из Сол указывают, что они истратили весь отправленный нами для перезарядки запас антиматерии, – вставил Кортасар.

– А все остальное на месте, – кивнул Трехо. – Все наличные запасы изолированы на строительных платформах или были отправлены в другие системы на кораблях-бомбах. После потери «Тайфуна» существует вероятность, что они присвоены врагом, но нам о пропажах ничего не известно.

– Допустим, дело не в этом, – сказал Илич. – Тогда что же у них в рукаве, если они готовы бросить три сотни?..

– Четыре, – поправил Трехо. – Подходят все новые.

– Бросить на нас четыре сотни кораблей. Если их не одолела вдруг тяга к самоубийству, приходится допустить, что они что-то знают.

Элви согласилась бы с Иличем, если бы не его тон. Понимала она и спокойствие Трехо. После чудес от чужаков и политических интриг милая простая перестрелка была для него возвращением в зону комфорта. Но не для нее.

– Об этом предоставьте беспокоиться мне, – бросил Трехо. – Я уже связался с адмиралом Гуярат. «Вихрь» еще не в стопроцентной готовности, но в пределах системы она может его задействовать. А я и так не собирался отправлять последний «Магнетар» за врата. Тут мы готовы. А вот к чему не готовы, это к молчанию верховного консула.

– Да, покажется странным, – признал Кортасар.

– Идея, что он возглавляет секретную группу по изучению силы, убившей Медину, правдоподобна, – сказал Трехо. – И даже вдохновляет. Но в молчание перед лицом вторжения не поверят. Здесь нам не обойтись без его лица. Без вариантов.

– Не знаю, что тут можно сделать, – вмешалась Элви. – У него не было просветлений, с тех пор как…

– Справимся, – сказал Трехо. – Я понимаю, что это не ваш уровень, но вовлекать в дело средства массовой информации считаю нежелательным. Возьмем сканы и записи голоса верховного консула и генерируем из них обращение к врагу и империи. Вы ведь работали с анимацией изображений?

– С образцами животных, – уточнила Элви. – Не совсем то.

– Это возможно, – сказал Илич.

– Хорошо. – Трехо встал. Элви уже решила, что совещанию конец, и двинулась к двери, когда услышала: – Доктор Окойе, это дело не будет ждать. Займемся им сейчас же.

Аппаратура для сканирования была не слишком громоздкой, но в комнате Дуарте сразу стало тесно. Келли облачил верховного консула в официальный мундир и усадил в кресло. Насколько понимала Элви, съемки мундира вместе с человеком упрощали создание фальшивки.

– Следы монтажа останутся, – сказал Кортасар. – Их всегда можно обнаружить.

– У нас хорошая анимационная программа, – успокоил Трехо, вставляя в патрон палочку осветителя.

– Такие есть не только у нас, – сказал Кортасар. – Я не возражаю. Просто будьте готовы дискредитировать тех, кто распознает фальшивку.

– Уже готовимся, – ответил Трехо, выпрямляясь.

Осветитель менял спектры, подстраиваясь к особенностям кожи и волос Дуарте. Тот исхудал за прошедшее время. Глаза и сейчас казались осмысленными, если не присматриваться, но щеки запали, подчеркнув скулы. Элви почудилось, что из-под кожи просвечивает череп, – а прежде такой мысли у нее не возникало. Келли причесал ему волосы, постаравшись уложить так, как всегда укладывал перед выступлениями и обращениями. Только вот Дуарте не сидел смирно. Его худые, сероватые, будто присыпанные пылью руки пребывали в постоянном движении. И глаза непрерывно двигались, как будто следили за полетом невидимой другим бабочки.

– Нельзя ли его на минуту остановить? – спросил Трехо.

– Он иногда замирает, – объяснил Келли. – Возбуждается, когда кругом люди. Дайте ему время успокоиться.

Трехо что-то буркнул, но возражать не стал. Элви вместе с другими ждала, разглядывая человека, который совсем недавно был божественным королем галактической империи. Теперь она видела лишь развалины. Она не забыла, как при первой встрече ощутила силу его личности. Присутствие чего-то жизнеспособного и непреодолимого. Что-то в очертаниях его нижней челюсти напомнило ей о Терезе. Легко забывалось, что они тоже люди. Отец и дочь. Такие же сложные, трудные отношения, какие правили людьми со времен, когда те обрели дар речи. А может быть, и раньше.

Элви, не слишком понимая, зачем это делает, шагнула вперед и взяла руку Дуарте. Он воспринял прикосновение как приятный сюрприз. Она встала на колени, ласково улыбнулась, и его взгляд, выплыв из темных вод, где он теперь обитал, нашел ее.

– Нам просто надо вас заснять, сэр, – сказала она. – Это не больно.

Он ответил улыбкой, ласковой и полной невыразимой любви. Нежно пожал ей пальцы и выпустил руку. Элви отступила, уходя из освещенного круга и из радиуса сканирования. Дуарте обвел комнату взглядом доброго короля в его смертный час и остановил его на Кортасаре.

– Хорошо, – сказал Трехо. – Давайте заканчивать, пока…

Дуарте встал, склонил голову движением вспоминающего что-то полузабытое человека. И сделал шаг от кресла. Илич тихо зашипел от досады.

– Так, – сказал Трехо. – Это ничего. Усадите его на место и попробуем заново.

Дуарте остановился перед Кортасаром. С момента срыва Элви ни разу не видела его таким сосредоточенным. Кортасар принужденно улыбнулся и склонил голову. У Дуарте задвигалась челюсть, он открывал и закрывал рот, но произнести сумел лишь слабое «о». Он несильно шевельнул руками, как если бы разгонял дым, и грудь Кортасара вывернулась из спины. Все произошло так медленно и мягко, что Элви не поняла, что видит. Не сразу поняла.

Как будто образ Кортасара был проекцией на тумане, а теперь туман сдуло ветром. Ничто ворвалось ему в грудь, в лицо. А позади выплывали в воздух красные и розовые спирали, серые и белые разводы: словно в воде расходились капли чернил. Комната наполнилась запахом ржавчины. Запахом крови. Кортасар сел на пол, подогнув под себя ноги, а потом с долгим влажным выдохом завалился набок. У него не было левой половины головы от челюсти до макушки. Сердце еще пыталось биться в открытом амфитеатре ребер, но человека не стало.

Они замерли в молчании. Дуарте поднял взгляд: увидел что-то, вызвавшее на его губах детскую улыбку – словно младенец заметил стрекозу и бессмысленно потянулся к ней. Трехо поставил сканер на кровать, развернулся и молча вышел из комнаты, увлекая за собой Элви. Илич тоже вышел, и за ним Келли, плотно закрывший за собой дверь. Все были бледны. Здание содрогалось под ногами в такт сердцебиению Элви. Она с трудом дышала.

– Ну вот, – сказал Илич. – Вот так. Так вышло. Просто так вышло.

– Майор Окойе? – позвал Трехо. Его темное обычно лицо было бледно-серым.

– В жизни ни хрена подобного не видела. В жизни, – выговорила она. – Дерьмо сраное.

– Согласен.

– Он знал, – сказала Элви. – Вот почему. Он узнал про Терезу. Вы ему говорили?

– Что – про Терезу? – не понял Илич. – Что он мог знать про Терезу? Она тут при чем?

– Не будем уклоняться, люди, – сказал Трехо, привалившись к стене. – Мистер Келли, не могли бы вы проводить верховного консула в другое помещение, пока мы здесь приберемся?

С тем же успехом он мог попросить слугу сунуть руку в мясорубку, чтобы проверить, работает ли. Элви не сомневалась, что Келли откажется, но лаконцы были особым племенем. Кивнув, Келли отошел на негнущихся ногах.

– Сделать заявление мы можем и без него, – продолжал Трехо. – Я могу выступить. Как его… военный представитель. Поблагодарить за предложенный пост, за оказанное мне доверие… в таком роде.

– Его надо пристрелить, – сказал Илич. – Не знаю, что это такое, но уже не верховный консул. Не представляю, что за черт, но единственно разумный способ с ним разобраться – всадить пулю в мозг.

Трехо достал свое личное оружие и, держа за ствол, протянул Иличу.

– Если вы думаете, что его это убьет, прошу.

Помявшись, Илич отвел взгляд. Трехо вложил пистолет в кобуру.

– Майор Окойе?

– Знаю, – отозвалась она. – Опять первоочередное задание. Сейчас же займусь. Но…

– Но?..

– Я помню, вы приказывали Кортасару дать мне полный допуск. Но я не уверена, что он послушался.

Трехо поразмыслил. За дверью что-то брякнуло. Потом раздался глухой удар, словно перевернули какую-то мебель. Им легче было бы перенести шум драки. Трехо, достав ручной терминал, вывел код и что-то в нем подправил.

– Майор Окойе, теперь вы – Паоло Кортасар. Если пожелаете жить в его комнате и носить его белье, добро пожаловать. Выясните, что он ел. Поищите в медкарте вензаболевания. Читайте письма к его чертовой бабушке, мне плевать. С этого момента он для вас – открытая книга. Только найдите в ней что-нибудь полезное.

– Сделаю, что могу, – кивнула Элви.

– И, майор? Я помню, что до этого назначения вы служили по гражданской части. Вы воспитаны не так, как мы, поэтому я кое-что поясню. Если вы скажете еще одно слово о сдаче империи… я отдам вас под трибунал и добьюсь расстрела. Идет война. Правила меняются.

– Понятно, – вздохнула Элви. – В последнее время они то и дело меняются.

– Видит бог, вы чертовски правы, – сказал Трехо и обратился к Иличу: – Полковник Илич, вы со мной. Составим черновик выступления.

Элви выходила из здания государственного совета как во сне. В кошмаре. Даже укусы морозного ветра стали не слишком реальными. «Это шок, – думала она. – У меня эмоциональный шок. Так бывает, когда на твоих глазах умирают люди».

В лаборатории доктор Очида помахал вошедшей Элви и огорчился, когда та не ответила. Она понимала, что надо бы задержаться, поговорить с ним, но не представляла, что скажет. В частной лаборатории – в ее частной лаборатории – Ксан с Карой в клетке коротали время за обычной игрой в слова. Когда она вошла, они прервались, но ни о чем не спросили. Не спросили, что с ней случилось.

На столе Кортасара остался недоеденный сэндвич в коричневой обертке. Элви выбросила его в утилизатор и открыла рабочий стол. Все отчеты и данные, которые накопила за эти недели. Разделив экран пополам, новым допуском вывела данные Кортасара. И свела оба окна в рабочие списки.

Его список оказался на сто восемнадцать пунктов длиннее. Элви ощутила что-то похожее на злость, что-то похожее на страх, что-то похожее на мрачную радость оказаться правой в очень дрянном деле.

– Каков мерзавец, – сказала она.