Холден сидел на койке спиной к стене. Его бумажный, измазанный засохшей кровью халат смялся. Белок правого глаза был кроваво-красным, и сам глаз заплыл. Щека припухла и потемнела. И еще в его движениях просматривалась осторожность, говорившая о боли во всем теле. Камера была тесной. Вдвое меньше самого маленького шкафа в спальне Терезы. Освещалась она тонкой, как карандаш, полоской наверху стены – такой яркой, что невозможно посмотреть на нее в упор, но оставлявшей большую часть камеры в полумраке, в котором даже читать было бы невозможно.

– Если он назвался твоим другом, значит, это правда, – говорил Холден. – Амос не слишком часто считал нужным лгать.

– Зачем он здесь сидел? – услышала она свой голос, повторяющий вопрос, который ей велели задать.

Холден сглотнул – заметно было, что это далось ему с трудом. Он смотрел на нее с грустью. Нет, не с грустью. С жалостью. Что еще хуже.

– Обо всем этом меня уже спрашивали. Жаль, что и тебя заставили.

Трехо велел ей держаться сценария, но она рискнула добавить кое-что от себя.

– Может, они думали, что вам будет труднее лгать тому, кому вы причинили зло.

– Может быть. Я скажу тебе то же, что говорил им. Я не знал, что он здесь. Я с ним не контактировал. Я не знаю, какое у него было задание, кто его прислал и как долго он здесь пробыл. Если у него была связь с подпольем, я о ней ничего не знаю. И не знаю, зачем ему понадобился ранец с ядерным зарядом, но догадываюсь, что он, хотя бы как запасной вариант, оставил возможность что-нибудь здесь подорвать. Если бы я знал, что он здесь, я бы посоветовал ему этого не делать.

Тереза подняла взгляд к камере. Холден ответил на четыре вопроса прежде, чем она их задала. Она не знала, можно ли теперь пропустить эту часть или надо заставить его повторить все снова.

– Как твой отец? – спросил в паузе Холден. – Нет, мне никто не говорил – я понял, что с ним что-то не так, по общей обстановке. К тому же он не пришел меня допрашивать. Мне казалось, что при сложившихся между нами отношениях должен был прийти.

«С отцом все прекрасно», – подумала она. Но не смогла себя заставить произнести это вслух.

– Не беспокойтесь о нем. Беспокойтесь за себя.

– О, этим я и занимаюсь. Весьма беспокоюсь за нас обоих. За всех нас.

– Что случилось с его телом? – спросила она, пытаясь вернуться к сценарию.

– Твоего папы?

– Тимоти.

– Не знаю.

Она помедлила. Живот у нее стянуло в узел, и в горле стоял ком. Теперь это было обычным делом.

– Он убит. Я видела.

– И мне так сказали. Он был хороший… ну, не то чтобы хороший человек. Но он старался. И был верен как черт. – Холден помолчал. – Он был мне братом. Я его любил.

– Чего добивается подполье?

Холден пожал плечами.

– Полагаю, пытается расчистить под сапогом твоего отца малость свободного места, чтобы хоть чье-то мнение что-то значило. Так делал бы и я на их месте. Продержаться. Только…

Холден встал с койки и заговорил прямо в камеру:

– Нельзя ли вырезать эту часть? Для нее это гнусно и все равно ничего не меняет.

Ответ последовал не сразу, но вскоре магнитный запор двери щелкнул, открываясь. Только вздрогнув от облегчения, Тереза поняла, как ей было страшно наедине с этим человеком. И как она рада, что хоть одна часть испытания позади.

– Они бы не позволили мне причинить тебе вред, – сказал Холден. – Даже если бы я захотел. Я не хотел, но даже если бы хотел.

Ее пронзил гнев, непредсказуемый и злобный.

– Вы теперь уже не танцующий медведь, – сказала Тереза.

Холден откинулся к стене, оперся на нее. Улыбнулся, и стало видно, что у него недостает глазного зуба.

– Зато приятно, что тебя принимают всерьез.

Дверь открылась, вошли два охранника и полковник Илич. Плитка пола скрипнула под их сапогами. Охранники держали руки на дубинках, но не вытаскивали их из петель на поясе. Пока нет. Илич взял Терезу за плечо и повернул к двери. «Если он назвался твоим другом, это правда». Она хотела бы поверить, но у нее не получалось.

– Все хорошо, – заговорил Илич, когда дверь камеры закрылась за ними. – Ты хорошо справилась.

Магнитные замки снова клацнули. Заперли Холдена. Ей стало немного спокойнее. Проходя по коридору, они миновали еще полдюжины таких же дверей. Если за ними были люди, Тереза не знала ни кто они, ни почему там оказались. Каждый день открывал ей теперь много-много нового.

С той дурной ночи Тереза сама чувствовала себя почти пленницей. Трехо вытянул из нее все, что ей было известно о Тимоти: как познакомились, что он говорил, что она ему говорила, как он ладил с ремонтными дронами, почему она никому о нем не рассказывала. Через несколько часов допроса Илич попытался вмешаться, но Трехо продолжал, пока она не расплакалась, и еще долго после того.

Тереза не помнила, сколько это длилось. Допрос повторялся, но занял он часы или дни, она не знала. Она перестала воспринимать время. Все как будто только что началось – и при этом продолжалось вечно. Она чувствовала себя марионеткой в чужой руке. Отбивалась ли она от Трехо, или сидела при останках отца, или ела, делая вид, что ничего не случилось, Тереза чувствовала, что она настоящая забилась в маленькую черную нору там, где раньше у нее было сердце.

Илич беседовал с ней о травмах, о насилии и обещал, что со временем ей станет лучше. Кортасар занимался ее здоровьем, сканировал мозг, брал кровь, но с ней почти не разговаривал. Это было к лучшему. Говорить ей не хотелось.

Если она засыпала, ей снились жестокие кошмары. Без кошмаров теперь не обходилась ни одна ночь.

Обзорная комната была выкрашена в успокаивающий, нейтральный оттенок зеленого. Здесь пахло чистящими средствами и перцем с ванилью от лаконских цветов, Трехо с Кортасаром стояли у объемного дисплея, просматривая крутящиеся на нем комплексные данные – как будто любовались волнами или облачным фронтом. Охрана заняла места у дверей, Илич прошел к экрану. Тереза подумал сесть в кресло, но до него показалось так далеко, что она просто опустилась на пол.

– Что я тут вижу, док? – спросил Трехо.

Кортасар покачал головой.

– Рисунок его реакций всегда несколько отличался. Эти шумы для него в пределах допуска. Подобное можно видеть у людей под мощными психоделиками, хотя чаще у женщин. Но я бы сказал, что изменение вопросника фактически не отразилось на показаниях. С учетом его постоянного фона я бы сказал, что он не лгал.

– Вы вполне уверены?

– Нет, – ответил Кортасар. – Но на восемьдесят процентов уверен. Дальше надо попробовать с доктором Окойе. С ней у него намного более продолжительная связь. И дружеские отношения.

– Если вы готовы оторвать ее от нынешней работы, – вставил Илич.

Трехо, нетерпеливо хмыкнув, так стиснул щеки кулаками, что побелели костяшки пальцев. Темные пятна у него под глазами говорили об усталости. «Он в одиночку не дает распасться империи», – подумала Тереза. Эта мысль как будто пришла к ней со стороны. От другого, кто мог и солгать.

– А поиски… тела дали результат? – спросил Илич.

– Нет, – ответил Трехо. – Я дал приказ стрелять при контакте, но у меня есть заботы поважнее отстрела слоняющихся по округе зомби чужаков. Если он и объявится, то до своих запасов не доберется. Может, ему повезло и дроны приняли его за неисправную настольную лампочку.

Что-то шевельнулось в сознании Терезы. Что-то маленькое.

Кортасар крякнул.

– Думаю, вам следует пересмотреть это решение. Получив дополнительный объект, я намного дальше продвинусь в работе с верховным консулом и…

– Прежде чем что-то менять, подождем доклада доктора Окойе, – перебил Трехо. – Главное – удержать под контролем сепаратистов.

– Неужели? – съязвил Илич. – А я думал, главное – что кто-то сожрал наши корабли и сломал Дуарте.

Он подразумевал ее отца, но так это и к ней относилось, и она почувствовала себя участницей разговора. «Учитывая его фон…»

– Это для нас вторая проблема, – сказал Трехо, – и к ней мы еще перейдем. Но если я не удержу их, верховному консулу, когда он выздоровеет, нечем будет править.

В его словах звучала знакомая Терезе пустота. Она внимательнее присмотрелась к адмиралу. В ней еще сидело унижение от многочасовых допросов, но его усталость и страх бросались в глаза. Он лишился вождя. И его отчаяние вызывало у нее что-то похожее на симпатию.

Ее будто отбросило в прошлое, разлетелась голова Тимоти. Ахнув, она снова очутилась в нормальном времени. Травма памяти. Полковник Илич рассказывал о таких внезапных возвращениях не интегрированных мозгом моментов. И советовал не молчать, когда такое случается. Это случилось, и она промолчала. Трехо бросил взгляд на нее, потом на Илича.

– Ее надо вовремя вернуть в здание, чтобы сверстники ее видели.

Илич напрягся.

– Почтительно возражу, адмирал. Случившееся вполне объясняет некоторые отклонения от расписания. Никто и не заметит, если она немножко опоздает на урок.

– Об этом я и говорю, полковник. – Трехо подчеркнул каждый слог звания, намекая на различия между ними. – Когда все ждут потопа, все привычное работает как мешок с песком для дамбы. Да, ей не удержать все, что валится сейчас из рук, но кое-что она может. А свою роль в тесте, который затеял наш доктор, она сыграла. Нет смысла ее здесь задерживать.

Он хотел сказать: «Нет смысла задерживать здесь вас». Илич остался невозмутим, а Тереза позволила себе улыбнуться.

Новые отношения сложились между этими людьми после той дурной ночи. Тереза их видела и даже, кажется, понимала. Илич входил в узкий круг заговорщиков, хранивших тайну о состоянии ее отца. А потом выяснилось, что Илич позволял ей выбираться за территорию и проводить время с убийцей-подпольщиком. Трехо доверял Иличу, а тот оказался не достоин доверия.

Или, может быть, просто она теперь видела это во всем.

– Понятно, – кивнул Илич и обратился к ней: – Я отвезу тебя на уроки. Все будет хорошо.

Терезе хотелось разреветься или завизжать, как маленькой, повалиться на пол, дрыгая ногами. Хотелось опрокинуть стол и заорать, как орала Эльза Син. Но годы обучения и возлагавшиеся на нее надежды удержали. Тереза кивнула и встала. Однако, когда Илич шагнул в коридор, она не пошла за ним.

– Восемьдесят процентов, – сказала она Кортасару. – Вы уверены на восемьдесят процентов.

Глаза Трехо недовольно блеснули, но Кортасар ответил с видимой радостью:

– Ну, это, конечно, приблизительная оценка. Однако в последние годы я вроде как увлекся автономным функционированием, к тому же существуют прекрасные работы по исследованию активности мозга при воспоминаниях в противоположность активности, связанной с созданием новой информации. Возможно, что объект создал и заучил ложь, так что теперь он ее вспоминает. Но, поскольку новые допросчики и новые вопросы не провоцируют отклонений от области воспоминаний в область креативных функций, я оцениваю вероятность как восемьдесят. Возможно, это даже занижено. Скорее всего, Холден говорит то, что ему представляется правдой.

«Если он назвался твоим другом, это правда».

В памяти Терезы Тимоти взглянул на нее, как всегда смотрел, и произнес: «Инструмент лишним не бывает».

Она не знала, чем для него была. Другом или инструментом.

Не знала, а должна была знать.

* * *

Урок проводился в музее здания государственного совета. Просторные светлые стены, белое освещение, раскрывавшее все оттенки полотен и скульптур, не вызывая их выцветания с годами. Температура воздуха – не холодно и не жарко, влажность – ни сырости, ни сухости. Полковник Илич вел Терезу мимо шедевров прошлых веков, словно боялся их побеспокоить. Он убил Тимоти, ссорился с Трехо, держал на плечах тяжесть империи, а улыбка и голос остались точно такими, как были. Она гадала, что еще он скрывал от нее все эти годы.

Коннор и Мьюриэль стояли перед холстом с человеческой фигурой почти в натуральную величину. Опустив руки, человек поднял лицо к небу, словно засмотрелся в него. Вместо одежды его тело окутывала, ничего не скрывая, серебристая пленка. Тереза остановилась, скрестила руки на груди. Художник передал каждую мелочь, вплоть до волосков на тыльных сторонах ладоней. Фотографии не бывают такими точными.

– Это называется «Ночь Икара», – подсказал Илич. – Автора звали Кингстон Kсy. Первый художник Марса. Когда он впервые выставил эту картину, его чуть не депортировали обратно на Землю. Кто скажет почему?

Тереза ощутила чужие взгляды: друг на друга и на нее. Она не знала и знать не хотела ответа. Ее ум словно песком отчистили. Ничего не осталось.

– Пленка? – осторожно предположила Эллисон.

– Да, – сказал Илич. – Так выглядел в старину материал для пересадки кожи. Как вы видите, мужчина темнокожий. В ранней истории Марса значительная часть внутренних конфликтов происходила между нациями, основавшими различные колонии. Натурщик Kсy родом из страны, называвшейся Пакистан. Родина художника называлась Китай и в те времена враждовала с Пакистаном. Эти двое были врагами. Показывая врага в откровенно оздоровляющем и эротическом контексте, художник с политической точки зрения сильно рисковал. Картина Kсy могла довести его до тюрьмы. Или до принудительных работ.

«Или до бокса», – подумала, но не сказала Тереза. До протомолекулы боксов ни у кого не было.

Она удивилась, услышав собственный голос:

– Зачем же он тогда создал статую?

– Для него это было важно, – ответил Илич. – Kсy воспринимал все человечество как одну семью и считал разделяющие нас отличия мелочью в сравнении с глубинными объединяющими факторами. Вот почему твой отец доставил сюда это полотно. Единство человечества – идеал Лаконии.

Ее удивила такая мысль. Они прямо сейчас пытали Холдена из-за политических разногласий. Они убили Тимоти, а Тимоти, может быть, явился на Лаконию, чтобы убить их. А теперь все они делают вид, что этот давно покойный мужчина с едва прикрытым пенисом символизирует, сколько у них у всех общего? Глупо.

Хуже, чем глупо. Нечестно.

Илич, видимо, уловив, как она помрачнела, перевел семинар к коллекции абстрактных скульптур, недавно прибывших с Бара Гаон. Тереза только хотела перейти к ним, когда из-за угла показался улыбающийся доктор Кортасар.

– Полковник, – заговорил он. – Вот вы где. Я хотел спросить, не уступите ли мне на несколько минут Терезу. Обычное медицинское обследование.

Он вывел Илича из равновесия. Из-под тщательно выверенного спокойствия на миг проступило раздражение. И даже гнев. Терезе сразу захотелось поддержать Кортасара.

– Я не против, – сказала она. – Потом найду эти материалы самостоятельно.

Илич уже вернул на место прежнюю улыбку.

– Не знаю…

Кортасар взял ее за руку.

– Это ненадолго. Сейчас же верну. Все хорошо.

Позволив ему увести себя, она ощутила что-то похожее на радость или злость. Уголек мятежа еще светился, не остывая, в золе ее мира. Тереза пыталась удержаться за него. Кортасар что-то напевал себе под нос. Он явно был доволен, шагал чуть ли не вприпрыжку. Выждав, чтобы их уже не могли услышать, Тереза заговорила:

– Ничего не случилось?

– Все прекрасно. Чудесно. Я начинаю понимать, что произошло. Ну, ты знаешь. С верховным консулом. Надо провести кое-какие анализы.

– Для сравнения с базовым фоном?

Кортасар улыбнулся шире прежнего:

– Да, что-то в этом роде.

Они вместе прошли через здание в частное медицинское крыло. Вся охрана их знала. Никто и не подумал насторожиться. Терезе, чтобы поспевать за широким шагом Кортасара, пришлось перейти на рысцу.

Все было в норме, пока они не вошли в медкабинет – тот самый, где, сколько Тереза себя помнила, ее лечили от редких недомоганий и проводили ежегодный осмотр. Но на месте врача сидела Элви Окойе. Тереза еще и тогда ничего не заподозрила, хотя Кортасар резко скис.

– Доктор Окойе. Боюсь, вы выбрали неудачное время.

– Я хотела бы прояснить кое-что в записях, – сказала она.

– Время неподходящее, – жестче повторил Кортасар.

Мятеж, согревавший душу Терезы, стал больше похож на ужас. Она не понимала этого чувства, но доверяла ему. «Тебе стоит посмотреть на меня», – сказал в памяти Холден. Его слова как-то связались с голосом Кортасара: «Природа постоянно пожирает детей».

– Если с Терезой происходит что-то существенное, – сказала Элви Окойе, – нам, вероятно, следует уведомить адмирала Трехо.

Пауза затянулась. На миг Тереза снова оказалась в пещере. Тимоти велел ей заткнуть уши. Она слишком часто дышала. Мир заискрил по краям, стал таким ярким, что перестал отличаться от темноты.

Кортасар взглянул на нее.

– Можешь идти, – сказал он. – Займемся этим в другой раз.

Тереза кивнула, развернулась и пошла обратно, к музею, где занимались сверстники, с чувством, что вот сейчас случилось что-то важное. Опасное. А она не поняла что.