Знай, что верховные судьи в Мире Ином не будут снисходительны к тебе, когда пробьет день и час великого суда.
Они не замедлят произнести тебе справедливый приговор, ибо они судят и дают оценку всей твоей жизни, словно это был всего лишь один час. Человек продолжает существовать за переделами смерти, и безумец тот, кто легкомысленно относится к этой истине. Тот, кто достигает жизни в Мире Ином чистым и освобожденным от всякого зла, станет в ней подобен богу: он будет передвигаться там так же свободно, как и все Владыки Вечности.
В лучах исчезающего Амона вечерний Нил струился жидким золотом, вбирая в себя последнее тепло лучей бессмертного бога. Под сенью плакучих тамарисков вода у берегов была тёмной и прозрачной, а в её глубине лениво покачивались длинные стебли лотоса. Повинуясь вечному ритму, розовые чаши цветов начали мягко смыкать лепестки, готовясь к ночному покою. Неразличимое глазом, но несомненное их движение излучало покой. Им неведомы были ни придворные интриги Саиса, ни персидские тучи, что сгущались над страной, ни прочая мирская суета.
Над самой гладью реки, чуть касаясь крыльями воды, кружили белые цапли. Их полёт тоже был лишён спешки. Описывая широкие, плавные круги, величественные птицы опускались на отмель и замирали на одной ноге. Казалось, они созерцали окружающий покой безмятежной природы.
Стая ибисов, выстроившись в стремительный клин, прошлёпала по илистой отмели и с тяжеловатым взмахом крыльев поднялась в остывающую высь, держа курс на юг, к своим гнёздам.
Где-то вдалеке доносился мерный, убаюкивающий стук деревянного весла — старый рыбак на потёртой тростниковой лодочке возвращался домой с уловом. Его силуэт, чёрный на фоне пылающего заката, казался таким же неотъемлемым и вечным элементом пейзажа, как растущие из воды папирусы и тростник.
Где-то в камышах прокричала неуклюжая птица. Прислушавшись, можно было различить всплески воды — это ныряли с кувшинок лягушки. Жизнь текла в размеренном, бесконечно повторяющемся ритме, подчинённая лишь смене дня и ночи, разливу и засухе. Великая река все так же несла свои воды к морю, как несла их уже тысячи лет и будет нести тысячи лет после. Равнодушная ко всему, в бесконечности река черпала величие. В спокойствии природы не было холодности — лишь всепонимающая мудрость. Присущее лишь людям — яркое, шумное, а порой трагичное — было лишь рябью. Смеющиеся дети у воды, фараон, возводящий дворцы, завоеватель, точивший свой меч — всё это было мимолётным узором на полотне безмятежной вечности…
Глухая к страху в сердцах воинов у восточной границы, природа совершала свой бесконечный круг. Она была здесь прежде и останется после. И даже когда вечные пирамиды рассыпятся в песок, а имена величайших царей обернутся пустым звуком — лотос всё так же расцветет в тихой заводи, а вечером прикроет розовый бутон.
Алые лучи заходящего солнца тревожно лились на мраморные плиты дворцового пола. Псамметих нервно расхаживал по тронному залу «Великого Дома» Саиса, где так долго восседал его отец. Весь дворец, еще недавно разукрашенный золотом и лазурью, производил гнетущее впечатление. Сейчас он выглядел опустевшим, ведь последние месяцы все ценное из необъятных кладовых и множества залов вывозилось в Мемфис. Десятки ниш в стенах, где еще недавно величественно возвышались статуи богов и фараонов прежних времен, опустели. Словно глазницы, темные в тусклом свете заката, они лишали пространство уюта. Хотя простолюдинам еще не объявили о переносе столицы — многие вельможи уже прослышали о ближайших планах и все больше нагруженных роскошным добром кораблей отплывали в сторону древней обители Птаха.
— Тебя не звали, Уджагорреснет! — воскликнул фараон, завидев фигуру Верховного Жреца Нейт, тихо вошедшего в тронный зал. — Ты сам явился! Быть может, чтобы насмехаться? Видеть, как сын твоего покойного господина… — на миг он запнулся — решает судьбу Обеих Земель?
Уджагорреснет опустил руки на колени и совершил безупречный, холодный поклон. Льняные одеяния его качнулись, а луч света скользнул по умащенной благовонным маслом гладкой голове.
— Я явился, о великий, потому что слуги твои, рыдая, вытирают пыль с пустых ларцов, а часовые у ворот смотрят не на дорогу, а друг на друга, ожидая, кто первый кинется грабить все, что еще осталось в твоих кладовых. Ведь всякий мальчишка в Кемет знает, что когда корабль тонет — даже крыса ищет способ спастись с него. И сейчас — я твоя доска, Псамметих. Хочешь ты того или нет — голос Уджагорреснета звучал жестко и внушительно.
— Дерзость! Ты говоришь с богом на этой земле, не забывайся — с притворной строгостью воскликнул Хнум-Абра, неразлучный с юным фараоном. — Да, и со мной — представителем нового духовного оплота Египта — добавил он, бросая взгляд на пустую нишу, где еще недавно возвышалась гордая статуя Нейт.
Уджагорреснет невозмутимо повернул блестящую голову, смеющимся взором разглядывая Верховного Жреца Птаха. Старик сидел возле трона на деревянном стуле и по всему было видно, как сильно он напуган.
— Новый оплот, Хнум-Абра, хорош лишь тогда, когда под ним старый и крепкий фундамент! А сейчас он трещит, не так ли…? Фанес бежал! Многие греки уже последовали за ним и, наверное, тоже продали свои мечи Камбису. Вся восточная граница зияет, словно рана! А что делаете вы…? Прячете в Мемфис золото и статуи богов? В ваших силах поменять расклад на пантеоне, но сможете ли вы изменить планы персидской армии? — ничего не опасаясь, Уджагорреснет смеялся в лицо новым владыкам Египта.
— Молчи! — Псамметих топнул ногой так сильно, что зазвенели золотые браслеты на его голенях. Лицо его побагровело. — Ты…! Ты всё знал…! Ты всегда всё знаешь, будь ты проклят, Уджагорреснет! Ты и Амасис… вы смотрели на меня как на ребёнка! А теперь… что мне теперь делать? — гнев юного фараона моментально рассеялся, а голос плаксиво задрожал. — Они идут… Говорят, Камбис безумен! Он ведь сожжёт Саис дотла… — Псамметих всхлипнул.
— Он не сожжет — спокойно возразил Уджагорреснет — какой прок тому, кто идет возложить на свою голову венцы Обеих Земель от пепелища? Но тебе следует думать не об этом, юный фараон, но о том, как достойно встретить персов и не допустить всего, что они задумали. У тебя ведь есть армия, не так ли?
— Войска с номов собраны — вмешался Хнум-Абра, перехватывая инициативу у растерянного фараона. — Но… Из двадцати номов Дельты и долины откликнулись лишь пять… С Верхнего Египта прибыло еще меньше. Все остальные ссылаются на неурожай, на паводок, на какие-то мятежи ливийцев… Лгуны! Кругом лгуны и предатели!
— Они ждут — кивнул Уджагорреснет. — Ждут, чья чаша весов перевесит. И, конечно, они сомневаются… Ведь перед персами не устояла Лидия, не устоял Вавилон, многие пали… — Верховный Жрец развел руками.
Мысленно Уджагорреснет ликовал. Все больше членов «Щита Маат» доказывали, на чьей они стороне не только словами, но и поступками. Отказываясь присягнуть Псамметиху и выслать ему войска из «Домов Боя», они оставляли защищать Египет греческим наемникам, нубийцам и ливийцам, не склонным демонстрировать боевую удаль, но привыкшим получать золото Амасиса в мирные времена. Уджагорреснет вовсе не хотел, чтобы от прихода персов пролилось много крови египтян — лишь тех, кто предан Псамметиху и его приближенным.
Воцарилась тягостная тишина. Перестав расхаживать, Псамметих опустился на трон, сжавшись. Юный фараон выглядел жалко.
— Так что же нам делать…? — почти шепотом произнес он, опустив глаза.
Дождавшись униженного вопроса, Уджагорреснет сделал шаг вперед в сторону и голос его зазвучал четко, по деловому:
— Услышь меня, Псамметих. У тебя есть лишь один шанс защитить царство! И единственное место, где можно попытаться остановить войска Камбиса — Пелусий. Ворота Египта, наша восточная твердыня… Узкая полоса между морем и болотами. Там его численность будет значить меньше и есть шанс…
— Ты… ты сам поведешь войско? — с надеждой поднял голову Псамметих, теряя последнее достоинство. Жезл и плеть — эти символы царского могущества — безвольно повисли в его вялых руках.
Нет, о великий — Уджагорреснет покачал головой — как и полагается мне, твоему слуге — я поведу наш флот. Река — вот что окажется важно! Часть персов может пожаловать в Дельту на кораблях финикийцев, ведь все мы здесь знаем об их союзе… Так что египетские корабли заблокируют все рукава, ведущие к Пелусию, чтобы, упаси Нейт, персы не ударили вам в тыл и не высадили подкрепления. Пусть Камбис расшибет себе лоб о камни Пелусия, пока я свяжу боем его подкрепления с моря!
— А армия? Кто тогда поведёт армию? — прищурившись спросил Хнум-Абра. — И из кого же она будет состоять, если номы…
— Армия будет состоять из тех, кому некуда бежать! — перебил его Уджагорреснет. — Из тех, чья верность давно стоила нам бесчисленного золота. И из тех, кто верен тебе в Кемет, о владыка — Уджагорреснет уверенно взглянул на Псамметиха, стараясь взглядом влить в него хоть какое-то мужество.
Псамметих и Хнум-Абра молчали, переглядываясь. Последние следы спеси на лицах владык Обеих Земель растворились и теперь оба выглядели жалко. Юнец и старик, ничего не смыслящие ни в управлении страной, ни в ведении воины — они хорошо знали свою истинную цену.
— Во-первых, под Пелусий отправятся все оставшиеся греческие наёмники, пусть и без Фанеса — невозмутимо продолжал Уджагорреснет. — Им не стоит доверять, но им некуда деваться. Во-вторых — нубийские гарнизоны. Негры утихомирены, так что должны сохранить верность хотя бы на одно крупное сражение. К тому же они ненавидят и боятся персов куда больше, чем египтян, а значит будут драться! В-третьих — твоя личная гвардия, о великий! Те преданные тебе офицеры и вельможи, чьи семьи уже в Мемфисе под защитой могучих, воздвигнутых предками стен. Кто еще остался? — Уджагорреснет обвел зал взором, словно искал их прямо рядом — любые верные тебе отряды из тех пяти послушных номов, что ответили на твой призыв — с улыбкой окончил он.
— Да, да ты прав! Мы соберём их всех! — заметно оживившись подхватил Псамметих. — Элиту! Настоящую армию, а не этот — фараон с отвращением махнул рукой, вероятно имея в виду египетское ополчение — сброд…
В глазах Верховного Жреца Нейт мелькнул лед. По его блестящему от масла лицу пробежала улыбка, в которой никто не сумел бы разгадать истинных мыслей. Все шло даже лучше, чем он мог представить.
— Именно! — уверенно подхватил он — Сброд из ненадёжных номов только ослабит строй — внесёт панику. Не стоит принуждать их силой! Ведь они совсем не обучены и в руках своих никогда не сжимали ничего, кроме плуга — это бесполезно — нет времени! Пусть уж лучше остаются сторожить твои поля… А ты, тем временем, получишь крепкий кулак, Псамметих! Многотысячный кулак из преданных тебе людей. И в Пелусии ты встретишь Камбиса лицом к лицу. как мужчина, как сын своего отца, как великий фараон! — голос Уджагорреснета эхом отразился от роскошного потолка опустевшего тронного зала.
В глазах Псамметиха на миг мелькнула искра гордости, но вскоре он вновь растерянно отвернулся.
— Вынужден признать, что твой план разумен — прокряхтел Хнум-Абра, поднимаясь со своего стула. В его глазах читался страх, хотя и тщательно скрываемый напускной серьезностью. — Недавно в Фивах прошел дождь, чего не случалось уже десятилетия. Люди перепуганы — дурное предзнаменование… Нам, смертным, остается лишь верить, что это не слезы Амона, заранее оплакавшего судьбу верных слуг своих — жрец Птаха грустно улыбнулся. — Мы обсудили состав, но кто все-таки станет командовать армией в Пелусии… кто? — старик заглядывал в глаза Уджагорреснету, словно ждал, что прочтет в них ответ на любой вопрос.
Сердце его сжималось при мысли о том позоре, который постиг их с Псамметихом в первые же месяцы правления. Ненавистный конкурент, казалось бы, уже растоптанный и устраненный от дворца, вновь набирал силы. Словно громадная тень, он накрывал их с фараоном фигуры и на миг жрецу Птаха показалось, что весь Египет лишь игрушка в руках этого страшного, могущественного человека.
— Я! Я сам! Я сын Амасиса, да блаженствует его душа вечно — воскликнул вдруг Псамметих, резко поднимаясь и немало удивив обоих жрецов. — Я поведу их! И мы встретим врага, разобьем их и тогда… — на миг он запнулся — я, быть может, подумаю о том, чтобы вновь приблизить тебя… — он покровительственно взглянул на Уджагорреснета.
Верховный Жрец Нейт едва не рассмеялся, глядя как на юном лице фараона, еще недавно перепуганного, словно мальчишка, вновь проступает надменная гордость.
— На все воля твоя, о великий — Уджагорреснет склонил голову в почтительном поклоне. — Но сейчас нужно принести жертвы Сехмет. Пусть львиноголовая богиня воины усладится дарами и окажется щедра к своим слугам. Умастите ее статую, облачите ее в лучшие одеяния, как велит древний обычай…
Сердце его ликовало. Неопытный мальчишка, перепуганный старик, греки, горстка нубийцев, да несколько тысяч ополченцев из отвергнувших «Щит Маат» номов — Камбису нечего было опасаться. Уже скоро весь головокружительный план придет в движение, сотрясая Обе Земли. Кровь египтян, желавших перемен и древних порядков — не прольется. Кости их не захрустят под железной поступью персов. Лишь бы только все сработало, лишь бы только Маат не ускользнула в том хаосе, который грядет, когда ведомый им флот «заблудится» в рукавах Дельты и пропустит финикийскую армаду… — взволнованно думал Уджагорреснет. Лицо его оставалось непроницаемо спокойным.
— Когда мы унизили тебя — я думал, что ты затеешь восстание, поднимешь чернь, станешь бороться и противиться — тихо забормотал Хнум-Абра — как это не раз доводилось делать жрецам Кемет, цеплявшимся за ускользающую власть. Мы были готовы и греки не спускали с тебя глаз… — он взглянул на Уджагорреснета и в глазах старика мелькнуло подозрение. — Но ты ничего не сделал, лишь заперся в «Доме Жизни» и, я слышал, излечил многих… — на миг он растерянно замолчал. — У тебя отобрали богатства, отстранили от дворца, богиня-мать наша Нейт, уступила место Птаху, а в час нужды, ты появился и… Что ты за человек, Уджагорреснет…!?
— Я люблю свою землю и желаю ей лишь лучшего — неопределенно развел руками Верховный Жрец Нейт. — А сейчас она нуждается во мне, быть может больше, чем когда-либо… — оглядев двух растерянных властелинов Египта, он низко поклонился.
«Нейт не уступала место Птаху, а вы… вы давно подписали себе смертный приговор» — про себя подумал он. «Но это лишь ваша судьба — не судьба Египта. И в какой бы хаос я ни вверг его — Маат укажет верный путь. Да поможет мне на нем Нейт, великая Мать наша…»
Солнце стояло в зените, превращая воды восточного рукава Дельты в ослепительное, колющее глаза зеркало. Флагманский корабль «Непоколебимая Сехмет» покачивался на слабой волне, уткнувшись носом в илистый берег. Весь немногочисленный флот Египта — пятьдесят судов — вытянулся за ним в линию, перекрывая широкий проток. На палубе царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь скрипом снастей да жужжанием комаров и мух — извечных хозяев болотистого края.
Десятилетиями получавший от Амасиса лишь дебены серебра, которых едва доставало на латание кормы кораблей — флот египтян выглядел жалко. Молва о морском могуществе финикийцев крепко сидела в голове каждого матроса, так что кишащие на палубах люди были непривычно тихими. Сколько бы раз Уджагорреснет не выделял средств из казны Нижнего Египта, силясь укрепить флот и построить еще хотя бы сотню кораблей — всякий раз Амасис отклонял его планы, слепо веря в союзы. Так что теперь, оставшись без Поликрата, что не пожелал откликнуться на призыв Псамметиха и без промедления присягнул Камбису — египтяне остались одни.
Погрузившись в собственные мысли, Уджагорреснет стоял на кормовом возвышении. Облачённый не в жреческие, но в военные одежды, он неуютно ежился в них. Пропитанная потом льняная подкладка под тяжестью плотного плетёного панциря неприятно колола тело. Пальцы Верховного Жреца сжимали борта так, что костяшки его побелели. Тягучее ожидание, нарушаемое лишь топотом ног матросов и солдат по палубе, да насекомыми, длилось уже слишком долго.
Держа рукоять абордажного топора, рядом с Уджагорреснетом стоял Небнафар — главный корабельщик. Смуглое, обветренное лицо опытного капитана было озарено фанатичной готовностью. Хотя он мог бы провести корабль через любой рукав не сев на мель — ни одной битвы на воде ему встретить не доводилось, так что в его слепой отваге Верховный Жрец разглядел лишь глупость, свойственную всякому, кто не знает, с чем предстоит столкнуться.
— Ветер переменился — пробормотал Небнафар — сейчас дует с моря. Он то и принесёт их сюда… Этих скорпионов, да прокляни их души Сет! Мы готовы… Мы вспорем им брюхо, как это делали наши отцы с народами моря! Великая река примет их тела в дар Хапи и на радость Себеку. Пусть крокодилы полакомятся персидским мясом! — бодрился главный корабельщик.
Простое лицо его выражало страх, но в отличие от многих, кого он сковывает, Небнафар прятал его за напускной яростью. Он едва не дрожал от распиравшей готовности привести весь флот в движение и принять бой, пусть бы даже он стал для них последним.
— Ты веришь, Небнафар, что сражение — это высшее служение Маат? — не отрывая взгляда от сверкавшей водной глади спокойно спросил Уджагорреснет.
— Я не жрец и не понимаю многого! — Небнафар с пылом фыркнул — но по моему мнению умереть, защищая свою землю — самое достойное служение! Умереть, чтобы песня о победе пелась в твоём доме…!
— Ты говоришь, как грек — улыбнулся Уджагорреснет — греки часто бахвалятся, что смерть в бою для них лучший путь.
— А разве это не так, о, Великий? — удивленно вскинул брови Небнафар. — Не жрецы ли говорят, что воину Кемет, будь он на суше или воде, нет нужды бояться смерти и того, что тело его не сохранится для вечности? Потому, что душа его, минуя все преграды, отправится прямиком в поля Иалу?
— Жрецы говорят и так — неопределенно согласился Уджагорреснет, по прежнему улыбаясь и глядя вдаль.
В сердце Верховного Жреца в который раз мелькнула неуверенность. Этот человек, его вера, его готовность умереть — всё это было тем самым Египтом, который он поклялся спасти. И все это было так чуждо его замыслу, так противно ему…
— А если победа в битве обрекает на поражение в войне? — собравшись с мыслями спросил Уджагорреснет, поворачиваясь к Небнафару. — Если, защитив ворота, ты отдаёшь ключ от всего дома?
Главный корабельщик растерянно молчал, ничего не понимая в иносказательных вопросах Верховного Жреца.
— Псамметих собрал в Пелусии всех, кто у него есть. Всю верную ему силу — невозмутимо продолжал Уджагорреснет. — И если флот персов не придёт к нему в тыл… он, быть может, даже устоит. На день. На два. Ну а потом? Ведь персидская армия не отступит, а солдатам Камбиса по истине нет числа… Он станет штурмовать Пелусий снова и снова, как саранча, как великое проклятие… И когда мы дрогнем — он сожжёт Дельту дотла, чтобы добраться до Псамметиха и свергнуть его! Ты хочешь этой участи для полей своих предков, Небнафар? — Уджагорреснет строго взглянул на корабельщика.
— Но мы же здесь, чтобы не пропустить их! — нахмурился он, силясь понять, что означают странные речи начальника флота. — Чтобы не пропустить и тогда…
— Чтобы что? Чтобы сразиться с финикийцами, лучшими мореходами мира, на их же условиях? Посмотри! — Уджагорреснет широким жестом обвёл растянувшийся строй кораблей. — Половина из них — речные лодочники. Они возили товары и шестами отгоняли крокодилов. Они не знают как сражаться на воде! А вторая половина — старики, помнившие морской бой у Кипра, но это случилось десятилетия назад. И все эти мирные десятилетия они провели на берегу, попивая густое пиво и веселясь с женщинами. Мы задержим персов? Да, пожалуй! Быть может, даже потопим десяток кораблей. Но остальные все равно прорвутся! И вот тогда они действительно ударят в тыл нашей армии, так что всё будет кончено в один день. Нет, Небнафар… Есть иной путь… Всегда есть иной путь!
— Паруса! На востоке паруса! Лес парусов! — с одного из кораблей донесся крик матроса, забравшегося на самый верх мачты и, хоть она была не выше роста трех взрослых мужчин — с нее он видел чуть дальше стоявших на палубе.
Повернувшись в сторону, куда он указывал, Уджагорреснет и Небнафар разглядели на горизонте выплывающие из полуденной дымки, словно духи, десятки остроконечных силуэтов. Финикийские биремы и пентеконтеры двигались строем, а их борта, окрашенные в багрянец и синеву, ослепительно сверкали на солнце. Тысячи взмахов весел двигали их так быстро, что уже через несколько тяжелых мгновений можно было различить по меньшей мере сотню кораблей, а самые зоркие из египтян даже видели стоявших на палубах людей. Закованные в броню, в железных, скрывающих лицо масках — «бессмертные» — гордость персидского владыки.
На египетских судах поднялся рёв. Призывая к бою, загремели трубы, барабаны и двойные флейты. В оглушительной какофонии этого многоголосья воины схватились за луки и копья, становясь вдоль бортов. Небнафар, глаза которого загорелись священной яростью, уже повернулся, чтобы отдать первые приказы.
— Сто-о-й! — голос Уджагорреснета прозвучал громко и с такой нечеловеческой силой, что Небнафар остолбенел. — Ни один лук не должен быть натянут! Ни одно весло не должно опуститься в воды Великой реки! — жестко продолжил он.
— Что?! — Небнафар ошеломленно отшатнулся. — Они же… они уже видят нас! Они строят линию!
Сделав шаг вперед, Уджагорреснет схватил главного корабельщика за плечи так сильно, что его пальцы впились словно когти. Небнафар поморщился от резкой боли, дивясь откуда в стройном теле жреца Нейт такая сила.
— Ты веришь в волю египетских богов, корабельщик? В знамения? Сейчас я скажу тебе истину, которую открыла мне Нейт — Уджагорреснет заговорил еще громче, чтобы звуки труб не заглушали его слов. — Иногда, чтобы вырезать гниющую плоть, нужно впустить в тело раскалённый нож! Псамметих и его клика — это гниль. А персы — нож. И мы пропустим их, ясно?
— Ты… ты предлагаешь предательство?! — смуглое, обветренное лицо Небнфара побелело от ужаса и непонимания. — Открыть им сердце Египта…? — возмущенно и испуганно забормотал он.
— Нет! Я предлагаю лечение! — глаза Уджагорреснета властно сверкнули холодной решимостью. — Пусть нож войдёт точно в опухоль — в Пелусий, и вырежет её! А если мы сейчас попробуем им помешать, то нож пойдёт криво и разрежет живую, здоровую плоть — наш флот, наши города, наши поля! А мы все равно погибнем! — Верховный Жрец сжал плечи корабельщика еще сильнее.
Небнафар с ужасом смотрел и слушал. Голова его тряслась и качалась, словно он отрицал все страшные слова и не мог сдержать себя.
— Сейчас мы дадим персам сразиться с армией узурпатора. Пусть они ослабят друг друга! А пока все будет происходить там… — Уджагорреснет уверенно заглянул в глаза перепуганного Небнафара — тут наши истинные силы — те, что остались в номах — окрепнут! Мы выждем! И таков мой приказ! — голос Уджагорреснета парализовал корабельщика, сжавшего оружие в трясущейся руке. — Я командую флотом — не ты, Небнафар! Я слуга Кемет и желаю своей стране лишь блага, поверь мне! И… просто не мешай! — глаза Верховного Жреца страшно сверкнули.
Уджагорреснет опустил руку, глаза Небнафара опустились и он увидел, что командующий сжимает в ладони тонкий кинжал, острием направленный прямо в его печень.
Тем временем финикийский флот, видя неподвижную египетскую линию, сбавил ход. Мачты спешно убирались. На флагмане, ослепительно блестящем от сотни закованных в железо «бессмертных» взвились сигнальные флаги. Ведомые финикийцами персы готовились к бою, недоумевая, почему египтяне не атакуют из выгодной позиции.
— Прижаться к берегу! Затем, весла на борт! Всем матросам и солдатам лечь на палубу! — во всю мощь голоса закричал Уджагорреснет, удовлетворенно видя, как молчит растерянный Небнафар. — Мы не вступаем в бой! Приказ истинного нашего фараона, да живет он вечно! Мы не вступаем в бой! К берегу! К берегу! — ревел он.
Дрожа от унижения и внутренней борьбы, Небнафар кивнул старшему матросу. Весла «Непоколебимой Сехмет» поднялись и исчезли из воды, а парус, с разъяренной головой львицы, дрябло сморщившись, когда снасти ослабли, пополз вниз.
Сигнал флагмана был быстро подхвачен другими кораблями. Грохот барабанов и труб стих. Недоумевая, воины в замешательстве опустили оружие и, по знакам офицеров, легли на палубы. Внезапная эта пустота сделала боевые корабли похожими на мирно стоящие у пристани.
Блеф, рассчитанный на персидскую дисциплину и спешку, был очень опасным и Уджагорреснет осознавал это. Оставалось надеяться, что тот, кто ведет персов, поймет все также ясно и не станет нападать на демонстративно сдающийся, не сопротивляющийся флот. Бессмысленная трата сил и времени, ведь цель персов — быстрая высадка десанта, а вовсе не морское сражение. Несомненно они без труда выиграли бы его, но ценой самого драгоценного, что у них было — времени.
Финикийцы, опытными взглядами капитанов оценив ситуацию, не стали менять строй. Медленно, с опаской, они начали обходить неподвижную египетскую линию, держа луки и метательные машины наготове. Щиты «бессмертных» на каждом корабле сомкнулись в единую не пробиваемую стену. Лучи солнца скользили по доспехам головорезов Камбиса, ослепляя египтян, униженно наблюдавших за ними сквозь щели в изношенных бортах.
Уджагорреснет стоял, не двигаясь, чувствуя, как по его спине струится холодный пот. Он смотрел, как носы вражеских кораблей с резными головами Баала и Астарты проходят в считанных десятках локтей от него. Верховный Жрец слышал гортанные крики персов, видел лица множества воинов. Слышался смех. И каждый этот проплывающий мимо корабль, переполненный врагами Обеих Земель, был ударом ножа по его душе.
Да, он предавал! Здесь и сейчас! Он стал тем, кого можно презирать и ненавидеть — человеком, открывшим врагу путь к собственному дому. Однако, в сердце Верховного Жреца, рядом с ледяной пустотой и страхом, теплилась искра безумной надежды. Уджагорреснет стоял, склонив голову и глядя на палубу. Он слышал громкий хохот, топот и свист, издаваемый непроницаемыми рядами «бессмертных», чьи лица были скрыты за железными масками.
«Пусть идут, Камбиз. Ударь в Пелусий. Уничтожь семя Амасиса. А потом… потом мы поквитаемся с тобой» — судорожно думал Уджагорреснет, крепко сжимая борта корабля, словно в этом усилии мышц искал скрепляющее душу спасение.
— «Я впускаю тебя в Кемет, как впускают дичь в ловушку. И лишь я один знаю, как она захлопнется…».
Под тяжелое молчание, почти осязаемо исходившее от египетских кораблей, флот персов прошёл. Устрашающие паруса финикийских бирем скрылись в зелёном лабиринте дельтовых протоков, взяв курс на Пелусий. Царила мёртвая тишина, полная стыда и недоумения. Залегшие на палубах солдаты стали медленно подниматься и растерянно переглядывались. И, хотя многие из них осознавали, что произошло, глубоко в сердце всякий был рад, что сегодня им не пришлось умирать в безнадежном для Египта бою.
Небнафар, стоял на коленях у борта «Непоколебимой Сехмет» и смотрел вслед персам.
— Боги, простите нас. Мы… мы молимся, чтобы твой план был мудростью, а не безумием, Уджагорреснет — прошептал старый корабельщик, с надеждой поднимая глаза на Верховного Жреца, которому был вынужден подчиниться. Ибо так устроили боги, что начальника приходится слушаться, даже если тысячу раз уверен в его неправоте.
Уджагорреснет не ответил. Он смотрел на воду, где расходились последние круги, оставленные вражескими вёслами. Верховный Жрец понимал, что только что принёс Египет и фараона в жертву. Однако, теперь предстояло самое сложное — воскресить страну из пепла. Как мифическая птица Бенну, что сгорая в пламени рождается вновь — Египет должен был умереть, чтобы воскреснуть.
Иного пути уже не было.
Флот Уджагорреснета медленно продвигался вверх по главному рукаву Нила, направляясь к Саису. Дни, прошедшие после пропуска персидских кораблей, были для Верховного Жреца нескончаемым мучением. Он почти не спал, стоя на корме и вглядываясь в восточный горизонт, откуда должен был прийти дым или какая-нибудь иная весть, знаменующая, чем разрешилось сражение.
Каждую ночь его мучили кошмары. Он видел, как весь его план рушится — персы, вместо того чтобы ударить по Пелусию, поворачивают и сжигают Дельту. Иногда ему снилось, как могучие «бессмертные» вытаскивают растерянного и окровавленного Петубаста из «Дома Жизни» и убивают на его же глазах.
Уджагорреснет судорожно перепроверял расчёты в уме, как всегда проверял пропорции лекарств. «Всё должно сойтись. Всё должно получиться!» — мысленно твердил он, раз за разом успокаивая себя и не в силах найти ошибку в жестоком замысле.
Флот отправился в Саис другим, широким рукавом, но Уджагорреснет хотел опередить их и флагман египтян скользил по Нилу в более узких местах. Этим путем, ставший тягостно молчаливым, Небнафар обещал привести их на день, или даже два раньше остальных.
На третий день, вечером, когда «Непоколебимая Сехмет» встала на ночной постой у пустынного болотистого берега к западу от Бубастиса, дозорные на палубе заметили движение. Из густых зарослей папируса выползли несколько человек. Их одежды были изорваны в клочья и пропитались грязью и кровью. В их облике еще можно было угадать воинов, хотя копье самого рослого из них было обломано и он использовал его на манер посоха, неуклюже щупая вязкую почву впереди себя. Измученные и потерянные, эти люди шли вперед, не разбирая пути и порой спотыкаясь, словно слепые.
Завидев несчастных, Уджагорреснет приказал немедленно подойти к берегу и втащить их на борт. Стоило бредущим в сумраке фигурам различить судно и египетские штандарты, как вместо радости, они в ужасе попытались сбежать. Несколько быстроногих воинов, пользуясь преимуществом свежести сил, лего их поймали. Это оказались солдаты фараонова войска.
— Мы сдаемся! — решительно закричал рослый молодой офицер с обломанным копьем и остатками позолоченного нагрудника. На его голове, перевязанной окровавленной тряпкой, уже выпачканной в грязи, не было шлема.
Воины «Непоколебимой Сехмет» тупыми концами копий подталкивали неожиданных пленников к берегу и уже через несколько мгновений вся унылая процессия предстала перед Уджагорреснетом.
Взглянув на богатые одеяния и тонкие черты лица офицер поймал на себе пронзительный взгляд Верховного Жреца и бессознательно вытянулся в жалкой пародии на стойку. В глазах его нарисовался ужас и он громко задышал, будто прямо сейчас ожидал над собой расправы.
— Откуда? — тихо и без предисловий спросил его Уджагорреснет, внимательно разглядывая слипшиеся от грязи волосы и остатки доспехов офицера.
— Из… из-под Пелусия, господин. Из кошмара! — с трудом выдохнул воин, ежась под пристальным взглядом могущественного вельможи, окруженного множеством солдат.
— А что армия фараона? — сердце Уджагорреснета вздрогнуло, но лицо оставалось каменным.
Офицер неловко закачался и стал заваливаться на бок, то ли от усталости, то ли от ужаса перед допросом, но матросы подхватили его. Кто-то вручил ему кувшин густого, кислого пива и офицер стал жадно пить. Прошло несколько мгновений тишины, в которой легко было различить каждый глоток, совершаемый глоткой воина, но едва тот закончил и перевел дух, слова его полились потоком, срываясь и перебивая друг друга, как поспешная исповедь.
— Мы стояли… стояли хорошо. Персы ломились в ворота, словно безумные быки — сбивчиво начал офицер. — Наши греки… нубийцы… они держались. Держались! — на миг в его глазах мелькнула гордость, почти сразу погасшая. — А потом… потом с запада, со стороны моря, ударили в барабаны. Не наши — их… И показались штандарты… те самые, что у остальных персов… А пока мы сдерживали натиск спереди, они быстро высадились и… Нас не обошли — нас просто разрезали! — офицер задохнулся и еще раз приложился к кувшину, налегая на густое пиво так, словно пьет в последний раз.
Уджагорреснет и команда «Непоколебимой Сехмет» внимательно разглядывала дезертиров и на лицах многих людей Верховный Жрец увидел сожаление. Губы многих смущенно поджались и не сложно было разгадать, о чем они думают. Если бы они остановили, задержали финикийские корабли, все могло бы пойти по другому. И пусть каждый здесь был рад, что все еще жив — совесть колола даже суровые сердца.
— Они ударили нам в правый фланг — туда, где нубийцы стояли — отдышавшись продолжил офицер. — Греки… они увидели, что тыл открылся! Командующий орал, велел им перестроиться и закрыть брешь… Но они дрогнули… и побежали… Почти сразу побежали — предатели эти греки…! — офицер злобно сплюнул себе под ноги остатки пивной гущи. — А персы… их царь… этот Камбис… — глаза офицера расширились от ужаса, словно он вновь увидел его перед собой — он не в тылу был! Он был впереди! С этими железными, которые в масках… Скакал на бешеном скакуне! С булавой! Я таких никогда не видел… Он не командует, он — крушит. Как демон пустыни… И его не берут стрелы! Словно отскакивают от его брони… Он врезался в наши ряды, и вокруг… Он так ревел
— «Где птенец? Где птенец Амасиса?!» — офицер снова задохнулся и глаза его опустились. Он принялся разглядывать свои грязные, босые ноги.
— И что же фараон? — едва слышно спросил Уджагорреснет, чтобы немного успокоить офицера и добиться подробностей.
Не поднимая глаз с земли, командир издал звук, похожий то ли на смех, то ли на рыдание. Переполнившее его желудок пиво просилось наружу и он нечаянно громко рыгнул, схватившись за голову и покраснев так густо, что даже в сумраке вечера румянец проступил на его грязном лице.
— Фараон наш, да живет он вечно, увидел как рухнули оба фланга — дрожащим голосом продолжил он. — Увидел этого… злого демона… и сел в колесницу. Но он помчался не вперед — нет, он развернулся, а за ним его личная гвардия… Они так быстро поскакали — ничего нельзя было разглядеть. На меня накинулся тот — в маске. Рубанул, но я закрылся копьем! Началась резня… — офицер вздрогнул и всхлипнул, вновь вспоминая пережитый ужас. — Я упал в канаву, под трупы… и пролежал там, пока не стемнело. Потом увидел еще нескольких — глазами он обвел своих спутников, незаметно ежившихся возле куста и ожидавших своей участи. — Мы ползли, ползли всю ночь… Пелусий не устоял… — тяжело вздохнул офицер — у них были машины, осадные машины… они на стены залезли… там были башни — много башен…
— Куда бежал фараон? Может быть ты слышал что-то? — строго спросил Уджагорреснет, хотя сомневался, что офицер мог знать об этом.
Неожиданно, грязное лицо воина просияло, словно он обрадовался, что может что-то подсказать грозному сановнику и тем самым, быть может, снискать его милость.
— Да! Да! Я слышал…! Они громко об этом кричали, особенно сам фараон наш, да живет он вечно… — улыбаясь пробормотал он.
— И? — лицо Уджагорреснета напряглось.
— В Мемфис… Они кричали и хлестали лошадей, запряженных в самые быстрые колесницы. Где-то там его корабль стоял, фараона нашего, да правит он вечно — растерянно забормотал офицер — я большего не знаю, клянусь Птахом, Верховным Богом нашим.
Уджагорреснет вздрогнул.
— Птахом, Верховным Богом нашим? — медленно повторил он.
— Д-да, господин. Об этом нам рассказывали командиры. Они слышали это от своих, а те сказали, будто так молвил сам Верховный Жрец Птаха. Тот, что родственник фараона нашего, да живет он вечно…
Воцарилась напряженная тишина. Слышно было только тяжёлое дыхание офицера, для храбрости вновь приложившегося к тому, что еще оставалось в кувшине.
Уджагорреснет завел руки за спину и сцепил их в замок. План сработал. И сработал с чудовищной, безупречной точностью. Псамметих с позором бежал, его армия — та самая, «верная сила» — перестала существовать. Путь для персов, а потом и «Щита Маат» был расчищен железом и кровью. И теперь Камбис сам направлялся туда, куда было нужно — в Мемфис, подальше от Дельты, где назревало восстание.
Верховный Жрец Нейт медленно повернулся и посмотрел на запад, в сторону Саиса, а затем бросил взгляд на юг. На его лице, в уголках губ, едва заметно дрогнули мускулы. Это была не улыбка радости — гримаса ледяного, безжалостного удовлетворения гуляла на лице Уджагорреснета. Самый опасный разрез прошёл точно по намеченной линии. И, хотя сердце жреца испытало горечь от всего, что он увидел и услышал о множестве павших людей, пусть большинство из них и не были египтянами — в смешанных чувствах Уджагорреснет понимал, что сам является архитектором этого хаоса. Возложив на себя священную миссию он не мог сейчас поддаваться чувствам — не имел права.
Отведя глаза, Уджагорреснет обернулся к Небнафару, который стоял рядом, бледный и потрясённый услышанным.
— Фараон бежал в Мемфис. Царь Царей Камбис идёт за ним. Наша задача выполнена. Теперь — новая! — голос Верховного Жреца прозвучал уверенно и спокойно. И лишь одному ему было известно, как тяжело сохранять это спокойствие сейчас, когда слишком многое могло пойти неправильно. Сейчас, когда обратного пути уже не было…
— Мы… мы плывём дальше? В Саис? Защищать…? — растерянно забормотал Небнафар.
Он окончательно запутался во всех этих планах, меняющихся куда стремительнее привычных ему течений реки.
— Нет, Небнафар, в Саисе нас ждут лишь пустые дворцы и трусы — в глазах Верховного Жреца сверкнул огонь решимости. — Мы плывём в Мемфис! Туда, где решается сейчас судьба Египта. И мы приплывём не как беглецы! И не как победители! — Уджагорреснет стал говорить громко, чтобы слышала вся команда. — Мы приплывём как… свидетели! Свидетели краха одной династии… и мы будем там, когда наступит час для новой!
Уджагорреснет отдал приказ. Барабаны на флагмане отбили новый ритм — не боевой, но быстрый и решительный. К удовлетворению матросов, даже самый усталый из которых сейчас не хотел спать и переваривал услышанное, вёсла «Непоколебимой Сехмет» взметнулись и стройно ударили по воде. Взяв на борт и жалких беглецов с их горем, корабль понёсся против течения, на юг, к Мемфису.
Под ярким бледным диском луны Уджагорреснет снова стоял на корме. Ветер дул в его усталое лицо. Терзавшие его все прошлые дни сомнения испарились, уступили место ледяной решимости. Ничего иного уже не оставалось — лишь путь в самое сердце надвигающейся бури.
Да, это он впустил в Египет огонь! Пламя его уже бушует… И теперь он шел в самое пекло, чтобы обуздать его и начать этим огнём управлять.
Хотя они шли быстро, случайная мель на пути почти на два дня задержала их в пути, так что когда тяжелую «Непоколебимую Сехмет» удалось наконец сдвинуть — время было упущено. Корабль вошёл в мемфисскую гавань лишь к вечеру дня падения города.
Воздух над древней столицей был густым и горьким. Запах дыма тлеющих складов на окраинах смешивался со сладковатым смрадом, доносившимся со стороны храмового квартала. На причалах царил хаос. Под ударами плеток египетские рабы тащили тюки с тканями и бронзовую утварь, грузя ее на финикийские корабли под пристальным надзором персов. По всему было видно, что сопротивления не было. Стены города не были повреждены — ворота просто открыли. Победа была не завоёвана, а получена, и не успев нагулять пыла отмщения, завоеватели вели себя сдержанно.
Все знаки военных принадлежностей были убраны с корабля заранее и сам Уджагорреснет сошел на берег в роскошных одеждах Верховного Жреца. Плечи его покрывала шкура леопарда, мертвая голова которого с вставленными на место глаз самоцветами покоилась на самой груди. Шёпот «Верховный Жрец Нейт» катился перед ним, вызывая у египтян смятение и страх, а у персов — циничное любопытство.
Взяв под стражу, едва он ступил на берег, «бессмертные», знавшие от командиров, что ожидают важного гостя, проводили Уджагорреснета в город и, пройдя ворота, почти не поврежденные снаружи, вся процессия направилась ко дворцу.
На импровизированном троне из пустых ящиков восседал Камбис. Огромный, закованный в броню Царь Царей был пьян. Глаза его, запавшие от усталости похода, горели лихорадочным блеском триумфа и незатухающей ярости. Рядом, с самодовольной ухмылкой, стоял Фанес. Едва завидев окруженного персидской стражей жреца, он радостно кивнул ему, как старому знакомому. Неподалеку, в грязи, сидели связанные Псамметих и Хнум-Абра. Фараон даже не поднял глаз и тихо плакал, а Верховный Жрец Птаха смотрел в пустоту. Его льняные одежды были перепачканы, будто удиравшего старика поймали и волочили по полу.
— А! Вот и ключник! Тот, кто открыл мне дверь! — заревел Камбис на ломанном египетском, стоило толмачу нашептать ему в ухо подходящие слова. — Фанес рассказал мне все — ты невероятно умный! И хитрый, как змея, что подползает тихо… — иноземный Владыка перешел на персидский.
Остановившись на почтительном расстоянии, Уджагорреснет совершил глубокий, вежливый поклон, заметив, как Псамметих и Хнум-Абра подняли головы и с бешеной ненавистью смотрят на него.
— Царь Царей. Дверь была открыта не для грабежа, но для нового порядка! — подхватил Уджагорреснет на блестящем персидском, с удовольствием отмечая, как перестали понимать их разговор те, кто еще утром правил Египтом. — И я верю, что ты мудр и пришёл к нам не как разрушитель, а как судья, покаравший узурпатора — он кивнул в сторону Псамметиха.
— Судья? Ха! Я — молния и кара богов! — Камбис спрыгнул с ящиков и фыркнул, отхлебнув вина из золотой чаши, которую держал в руках, еще испачканных кровью. — А где ударит молния — там пепел! Так что твой город… — он махнул рукой в сторону, откуда доносились крики — горит! Так учат непокорных!
— Пламя пожирает то, что могло бы кормить твою армию завтра и принести щедрую дань через год. — Уджагорреснет стоял неподвижно, а его голос звучал ровно, как течение воды. — Египет — не крепость, которую берут штурмом и разоряют. О нет, Царь Царей, эта страна — хитроумный механизм! Система каналов, полей, амбаров и умов. Она работает, лишь когда всё предсказуемо, как разлив Великой реки. Когда царит Маат, Великий порядок. Запусти в неё хаос — и она умрёт. А с ней умрёт и богатство, ради которого ты пришёл! Так что разорив нас, ты получил бы пепелище, а не богатую провинцию… Но сами боги сообщили мне, что ты слишком умен, Царь Царей, чтобы не понимать этого, так что слова мои для тебя, должно быть, лишь пустой звук… — Уджагорреснет подобострастно улыбнулся.
«Бессмертные» позади Верховного Жреца вздрогнули. Послышался лязг металла их доспехов — солдаты неловко переменилась с ноги на ногу, ожидая что их владыка устроит расправу над дерзким жрецом.
Камбис прищурился и отбросил чашу, лязгнувшую и покатившуюся по мраморным плитам пола. Пьяный туман в его глазах в миг рассеялся, уступив место холодному интересу хищника, который понимает язык своей добычи.
— Ты говоришь прямо как мой казначей! Скучно… — самодовольно начал он. — Но, впрочем — перс оглядел зал и груды награбленного — это всё мелочи. Истинное золото в храмах, не так ли?
— Истинное золото в том, что эти храмы станут приносить тебе год за годом, если оставить жрецов живыми, а стены храмов целыми — невозмутимо возразил Уджагорреснет. — Дай приказ, Царь Царей, останови грабёж! Ведь нищета и беспорядки способны сеять лишь страх. А страх — не то же, что уважение… Семена его часто оказываются благодатными для восстаний. Да, Царь Царей, ты легко победил нашу армию. Но пойди дальше — завоюй саму землю! И это куда труднее — тут нужен порядок, без которого весь Египет — лишь жалкие оборванцы, молящиеся на щедрость Великой реки и милость богов с головами зверей…
Несколько мгновений висела гнетущая тишина. Камбис сверлил Уджагорреснета пронзительным взглядом, взвешивая каждое сказанное им слово. Да, он отлично знал обо всей помощи, которую оказал ему этот предатель и был благодарен. Но в то же время едва удерживался от желания, приказать своим людям вывесить бритого и опасного египтянина со стены, привязав за ноги и оставив умирать. Однако, несмотря на свирепость, Камбис также понимал, в чем этот предатель еще обязан помочь ему, чтобы Египет не доставлял тех проблем, о которых его предупреждали. Проклятые фанатики — без коронации от жрецов он не мог стать фараоном — лишь ненавистным тираном!
Словно желая проверить египтянина на прочность или просто поддавшись внезапному порыву, Камбис шагнул вперед.
— Идём! Покажи мне свой порядок! — рявкнул он и, пошатываясь, двинулся через двор, толкая перед собой свиту и «бессмертных», плотным рядом окружившим всю процессию. Уджагорреснету пришлось идти рядом.
Их путь пролег через главную улицу, ведущую к храму Птаха через множество построек из песчаника, во дворах которых зеленели любимые сердцем каждого египтянина сады. Кровли некоторых разграбленных домов горели, а прямо во дворе персидские солдаты насиловали женщин, чьи мужья лежали там же, в лужах крови. Толпы иноземных солдат, издалека завидев своего повелителя, приветствовали его гулким рёвом.
С обуявшей сердце горечью Уджагорреснет видел, как в переулках гонят скот, избивают людей, как с колонн сдирают украшения. Повсюду царили беззаконие и хаос. И совсем скоро, у входа в святилище, посвящённое Апису — богу-быку, земному воплощению Птаха — случилась катастрофа.
Из храма, ведомый перепуганными жрецами и персидскими солдатами, вышел могучий чёрный бык с белым треугольником на лбу — сам Апис. Камбис остановился, как вкопанный. Могучий перс внимательно посмотрел на быка, потом на молящих о пощаде жрецов и бросил насмешливый взгляд Фанесу. В следующий миг он дико, от души захохотал.
— Слышал я! Слышал басни, будто вы скотине молитесь! Думал — шутка! А оно вон как! Бог…? Да тут рога, да хвост…! — Камбис задыхался от смеха.
Напряженно замерев, Уджагорреснет не спускал с него глаз и ничего не отвечал.
Внезапно Камбис развернулся, так быстро и ловко, словно вовсе не был пьян.
— Наших богов не увидишь! Они — в огне, в земле и в силе! — заревел он, выхватывая у ближайшего солдата тяжелый меч. — А ваш бог… ну… он хоть мычит? «Му-у-у-у?» — сжав меч Камбис согнулся от хохота.
Персидские воины немедленно рассмеялись вслед за ним, как всякий подчиненный смеется над шуткой своего господина.
Не дожидаясь ответа на лишенный смысла вопрос, Камбис внезапно выпрямился, подпрыгнул и, с одного свирепого удара, в который вложил всю мощь и презрение, снес быку голову. Тяжёлое тело Аписа, не успев издать ни звука, рухнуло на камни.
Фонтаны тёплой крови забрызгали ступени, одежды египетских жрецов и стоявших поблизости персов.
На миг повисла тишина, но ее сразу разорвал громкий вопль. Жрецы Аписа, не веря своим глазам рухнули на колени и стали рвать на себе одежды, истошно крича и глубоко зарываясь пальцами в песчаник, в кровь сдирая себе ногти. В их оглушительном вопле не было гнева — лишь абсолютный, животный ужас. Апис был мёртв. Убит! Мир рухнул…
Тяжело дыша, Камбис вытер забрызганное кровью лицо. Вспышка ярости испарилась и в следующий миг он снова стал серьёзен, даже задумчив. Владыка персов взглянул на Уджагорреснета, ожидая от того вызова, истерики — чего угодно.
Но Верховный Жрец Нейт стоял, не шелохнувшись. Лицо его было бледным, но абсолютно спокойным. Только глаза, опустившиеся на кровавую лужу, стали похожи на два мертвых куска обсидиана. Внутри Уджагорреснета что-то умерло и тут же переродилось в новую, железную решимость.
«Ты убил быка, глупец» — думал он, глядя в насмешливые глаза Камбиса. — «Но ты не знаешь, как умирают быки. От тихой гнили в корме, от незаметной лихорадки… Так же умрешь и ты! Я дам тебе эту смерть… Смерть, достойную скотины! И она станет искупительным подношением Апису…».
— Что, жрец? Твой бог не защитил себя! Так что мои боги сильнее! — насмешливо крикнул Камбис, возвращая меч солдату.
— Боги сильны по-разному. Один проявляет силу в ярости. Другой — в терпении — голос Уджагорреснета прозвучал тихо, но чётко, заглушая стенания и плач египтян, поднявшийся на улицах. — Ты показал свою силу, Царь Царей. А теперь покажи мудрость! Прикажи остановить резню. Дай указ достойно похоронить священного для нас Аписа! Пусть он — Верховный Жрец кивнул на мертвую тушу быка — станет последней жертвой этой короткой, победоносной для тебя войны. А дальше… — собрав всю волю Уджагорреснет выдавил из себя легкую улыбку — дальше должен начаться новый порядок. Твой порядок! И лишь я могу помочь тебе… Ты же хочешь возложить на свою голову венцы Обеих Земель не как кровавый захватчик, но как супруг дочери Априя и бог, имеющий право на трон Египта фараона по древним законам?
Они стояли друг против друга. Окровавленный, безумный завоеватель и жрец-предатель с холодным, непроницаемым лицом. Связанные странным, противоестественным союзом они стояли посреди хаоса, силясь прочесть мысли друг друга и предсказать следующий шаг. Привыкший к страху в глазах подданых Камбис искал во взгляде Уджагорреснета раболепие, страх, ложь или хотя бы неуверенность. Но как бы он ни вглядывался в темные зрачки Верховного Жреца — он не мог найти ничего, кроме ледяного спокойствия. И такая решимость, презрение к страху смерти, в глазах этого безумного египтянина, предавшего своих, вызвала в нем восхищение. Как сильный уважает сильного — перс невольно проникался уважением к столь твердой воле. Несколько мгновений Камбис не отвечал, не спуская глаз с Верховного Жреца, но твердый египтянин так и не отвел взора.
— Пусть трубачи дадут сигнал — рывком головы Камбис отдал приказ ближайшему офицеру. — Грабёж — кончить. Кто дальше будет резать скот или людей без приказа — сам станет скотом — проревел он.
Десятки «бессмертных» разбежались во все стороны, чтобы донести приказ владыки и уберечь своих соплеменников от обещанной кары.
— Порядок, говоришь? — Камбис развернулся к Уджагорреснету. — Хорошо. Вот и будешь следить за этим порядком. Но смотри… если хваленый твой механизм даст сбой…
Владыка персов не договорил. Окровавленным пальцем он провёл пальцем по своей толстой шее, понятным всем народам жестом показывая, что будет, если кто-то ослушается его.
Последний раз кинув взгляд на Верховного Жреца, Камбис грузно сделал шаг и, в толпе вооруженной свиты, направился обратно во дворец, оставив Уджагорреснета одного среди дыма, крови и медленно затихающего хаоса.
Приказ владыки персов сработал. Мемфис был спасён от уничтожения. Тяжкий путь к трону для Петубаста уже был оплачен кровью множества людей и кровью Аписа. Однако, хотя Уджагорреснет знал, что этот счет лишь открылся и, быть может, многим еще окажется суждено погибнуть — в его умащенной благовонным маслом голове зрел план, как уменьшить страдания своего народа, пока долгожданный Маат не вернет Обеим Землям процветание и покой.