Пустыня не прощает — Уджагорреснет знал это с детства — каждый египтянин знал это. Красная земля, что лежит за чертой полей, за последним каналом, за последней пальмой — там нет жизни. Там нет Маат. Там только ветер, песок и бог с ослиной головой, убивший своего брата Осириса, и не раскаявшийся.

Уджагорреснет шёл в пустыню третий день. Нил остался далеко за спиной — узкая лента зелени, с каждым шагом таявшая, съеживавшаяся, превратившаяся в мираж. Провожавших не было. Кто станет провожать человека, идущего умирать…?

Верховный Жрец перестал оглядываться. Вокруг была только бесконечная, вздыбленная ветром песчаная равнина, убегавшая во все стороны, насколько видит глаз. Без ориентиров, без дорог, без надежды.

Солнце стояло в зените — белое, раскалённое, беспощадное. Тени не было — он сам стал тенью.

На третий день поднялся ветер. Сначала — едва слышный шелест, словно пустыня вздыхала во сне. Потом — тонкие, змеящиеся по песку струйки, убегавшие куда-то на запад. А затем — первые удары песчинок о кожу. Мелкие, болезненные, настойчивые.

Уджагорреснет остановился. Он снял сандалии. Снял льняное одеяние, оставшись в одной набедренной повязке, как в далекие дни своего детства, слишком много разливов назад. Он стоял почти нагим посреди разгоравшейся бури, и ветер бил его песчаными плетьми, а небо затягивалось охряной мглой. В клубах песка солнце умирало где-то за горизонтом — пустыня просыпалась.

— Я знаю, ты слышишь меня! — громко крикнул Верховный Жрец.

Ветер завыл громче, словно в ответ.

— Я никогда не молился тебе, Сет! Никогда не приносил жертв! Редко произносил твое имя вслух — признаюсь, я боялся тебя…! Я презирал тебя! И искренне верил, что ты — враг Маат, разрушитель порядка, убийца Осириса… Я строил храмы множеству богов, но не оставил ни одной статуи тебе, Сет! — Ветер рвал слова Верховного Жреца, унося их в бесконечность. — Но именно ты — единственный, кто сможет понять меня. — Голос Уджагорреснета дрогнул. — Ты убил брата и не был прощён. Ты скитался по пустыне, изгнанный из круга богов. Ты стал голосом хаоса, потому что порядок отверг тебя! — Он помолчал. — Я тоже убил. Я тоже изгнан… Я тоже не заслуживаю прощения…

Буря нарастала. Песок летел со всех сторон, врезаясь в кожу, забиваясь в рот, в глаза и лёгкие. Дышать становилось трудно. Видеть — невозможно. Мир сжимался до размеров слепящей, воющей мглы, раскаленными иглами обжигающей обнаженную, мягкую плоть.

— Я не хочу в поля Иалу! — крикнул Уджагорреснет, перекрывая вой ветра. — Я не достоин вечного покоя среди праведников! Я не хочу смотреть в глаза отцу и матери, которые верили в меня. Я не достоин увидеть жену, которую не спас, и детей, которых не вырастил! Я не хочу стоять в строю рядом с Петубастом и Хефером — они чисты, а я навеки запятнан…!

Он упал на колени и закашлялся. Песок обжигал глаза, мешал дышать.

— Я слышал как-то, — с трудом кричал Уджагорреснет, — что оазисы в пустыне — это души давно ушедших в вечность царств! — Ветер вдруг стал тише и тело жреца напряглось, как натянутая струна. — Сделай меня таким! — кричал он. — Возьми мою душу и преврати её в стража моей земли! — Уджагорреснет поднял голову к небу, затянутому непроглядной пеленой бури. — Я не прошу прощения! Я не прошу покоя! Я прошу лишь одного — дай мне силу защищать Египет после смерти так, как я не смог защитить его при жизни! Дай мне право быть тенью на границе, голосом, чей шепот слышат в ветре, страхом в сердцах врагов моего народа! Дай мне страдать вечно, чтобы меньше страдал мой народ — и этого будет достаточно…!

Буря взорвалась. Ветер ударил с такой силой, что Уджагорреснета швырнуло на песок. Он упал на колени. Мир исчез — осталась только слепящая, оглушающая, всепоглощающая стихия. Песок забивал лёгкие — он задыхался, кашлял, но не пытался подняться. Щурясь и раскинув руки в стороны Верховный Жрец упрямо смотрел в клубящийся мрак.

Где-то впереди, за завесой бури, ему почудился силуэт. Огромный, с ослиной головой и звериным оскалом, с поднятым скипетром и красными глазами, горящими сквозь бесконечную глубину веков. Бог стоял на гребне песчаной волны и смотрел на него — не с гневом, не с презрением — с пониманием.

— Я ждал тебя — ты знаешь цену, — прорычал голос, древний, как сама пустыня. — Вечное скитание! Вечная жажда! Вечная память без надежды на забвение…! Ты никогда не узришь блаженных полей Иалу! Никогда не обнимешь тех, кто дорог тебе и ждёт на Западе! Твоя душа будет развеяна ветром и собрана вновь! Развеяна и собрана, тысячу раз, десять тысяч раз, вечно…! Ты будешь помнить всё — каждую смерть, каждую ложь, каждую непролитую слезу. И ты будешь страдать. Ты никогда не сможешь забыться — никогда…!

— Я знаю, — крикнул Уджагорреснет. — И я согласен!

— Ты будешь стражем Египта — рычал Сет. — Но Египет не узнает тебя! Ты станешь миражом, обманом зрения, легендой, что рассказывают детям у очага. Твои храмы разрушатся, твои свитки сгниют, а твоё имя исчезнет. Тысячи лет никто не вспомнит, кем ты был!

— Я знаю, — упрямо повторил Уджагорреснет. — Я готов…!

— Тебя навечно запомнят предателем — тем, кто предал собственный народ и обрек его на рабство! — взревел Сет и ударил скипетром так сильно, что, казалось, содрогнулась сама пустыня. Песок вокруг него собирался в вихри, высокие, как небо и страшные, как первородный хаос.

— Я знаю, — хрипло крикнул Уджагорреснет, с трудом подавляя кашель. — Пусть будет так…!

— Тогда иди, — равнодушно ответил Сет и громадная фигура дрогнула, медленно растворяясь в темном мареве бури. Грозный голос бога эхом отразился в свисте ветра, вдруг легко подхватившем израненное тело Верховного Жреца.

Уджагорреснет поднялся, с непривычной быстротой разогнув спину. Песок струился с его тела, как вода. Ветер, ещё мгновение назад казавшийся яростным, теперь ластился к ногам, словно приветствуя. Во всем своем теле Верховный Жрец почувствовал непривычную, сверхчеловеческую силу. Казавшийся только что раскаленным песок вдруг остыл, а внутри груди Уджагорреснета стало пусто и холодно — словно там поселился лед.

Он сделал шаг. Ещё один. И ещё. Бушующая пустыня покорно расступалась перед ним, открывая путь — туда, где за горизонтом уже не было ничего. Лишь бесконечные барханы и безжизненная вечность.

Верховный Жрец шел не оглядываясь.

Он знал, что там, за спиной, где-то далеко за гребнем последней дюны, остался Нил. Остались пальмы и поля, храмы и города, смех детей и живые люди, которые на тысячи лет забудут, что когда-то он был величайшим врачом Египта, Верховным Жрецом Нейт, убийцей царей, правой рукой и учителем мёртвых фараонов. Тысячи лет никто не вспомнит его имени…

Они станут называть его «духом пустыни», «стражем границы» — «тем, кто бродит между мирами». Будут шептать детям — «Не ходи в пустыню ночью — там Сет и его слуги». Станут оставлять у оазисов скромные подношения — лепёшки, финики, кувшины с пивом — чтобы задобрить обреченного на вечные страдания скитальца.

Он станет принимать эти дары. И будет помнить. Всегда помнить и служить…

Силуэт его уже почти растворился в песчаной мгле, когда буря вдруг стихла так же быстро, как началась. Солнце пробилось сквозь облака тяжелой пыли и залило пустыню ярким, медовым светом. Барханы засияли золотом. Воздух стал вдруг прозрачным, хрустальным, звенящим от неестественно быстро охватившей все тишины.

Уджагорреснет все шёл. Его спина — прямая, несмотря на годы, постепенно удалялась, превращалась в крохотную точку на гребне бархана. Спустя несколько мгновений фигура дрогнула и исчезла, растворившись, словно мираж. Пустыня тяжело вздохнула и сомкнулась за ней, умолкнув.

Никто из живых не заметил, что в этот миг ветер вдруг переменился.

Никто не услышал в его дуновении новый голос — тихий, усталый, но не сломленный.

Никто не увидел тени, что быстро скользнула вдоль границы полей и пустыни, — тени, которая замерла на мгновение, обвела взглядом зелёную ленту Великой реки, а потом взметнулась ввысь и растворилась в вечернем сумраке, исчезнув между землей и небесами.

Пустыня приняла его.

Пустыня никогда не отпускает своих.

Наофорная статуя в Ватикане