Постарайся, чтобы память, которую ты оставишь о себе после смерти, была совершенной, а это будет так, если при жизни ты будешь служить истине и соблюдать честность и справедливость. Ибо не бывает сердца человеческого, на которое невозможно было бы рассчитывать.
Насквозь мокрый от пота, Уджагорреснет поднялся с пола. Он умылся, надел свои лучшие одежды — тонкий лён, безупречно белый, без единого пятна. Золотые браслеты Дария остались лежать на столике. Вместо них он надел на запястье бронзовый наруч Хефера — открыто, не пряча — пришло время снять маску.
Верховный Жрец вышел в коридор. Стражники у дверей проводили его взглядами — что-то в осанке этого египтянина заставило их отступить на шаг, опустив копья.
— Я хочу видеть Царя! — решительно произнес Уджагорреснет. Голос его был спокоен, но в нём звучала та особенная, не терпящая возражений серьезность, какая бывает у людей, готовых к смерти.
— Сегодня Царь принимает в малом зале. Я доложу… — развернулся один из стражников.
— Не нужно. Он примет меня — сурово возразил Уджагорреснет.
Стражник поколебался мгновение, но кивнул и отступил, ловко и быстро обыскав Верховного Жреца, чтобы убедиться, что за одеяниями не скрывается что-либо, способное навредить Владыке.
Дарий сидел за низким столиком, склонившись над картами. Новый поход, все новые мятежи и пылающие границы, что нужно удержать. Война никогда не закончится — Дарий понял это в тот день, когда следом за Бардией убил Гаумату и воссел на трон. Война — не событие — это состояние — это сама форма, сама суть…
— Ты пришёл без приглашения, — бросил Царь Царей, не поднимая головы. — И без украшений, которые я подарил тебе — я не слышу их звона…
— Я пришёл, чтобы открыть тебе Истину, Царь Царей — ровно начал Верховный Жрец.
Дарий поднял глаза и удивленно вскинул брови.
Уджагорреснет стоял перед ним — прямой, спокойный, с лицом, на котором не было ни страха, ни надежды. Только тихая, глубокая усталость человека, который слишком долго нёс непомерный груз и, наконец, решил его сбросить.
На его запястье тускло мерцал бронзовый браслет — грубый, воинский, с выцарапанными иероглифами.
Дарий окинул жреца внимательным, испытующим взглядом и медленно отложил стило.
— Я слушаю, — сказал он.
— Меня зовут Уджагорреснет — Верховный жрец Нейт. Главный советник при фараоне Амасисе. Командующий египетским флотом. Личный врач царя Камбиса и наставник фараона Петубаста, которого твой сатрап Арианд убил как мятежника.
Дарий молчал. Его лицо было непроницаемо.
— Я убил Камбиса, — продолжил Уджагорреснет. — Не рана, не гнев богов и не случайность унесли его жизнь — я! Больше месяца он пил со мной напиток, что делает кровь жидкой, а каналы тела хрупкими. Он пил его жадно — намного чаще, чем я. Его рана от собственного клинка на охоте была пустяковой, но никогда не зажила бы потому, что я так решил! Я закрыл ему глаза, зная, что отправляю его в царство мертвых, быть может, против воли Ахурамазды.
Дарий продолжал молчать, лишь внимательно глядя.
— Я вдохновил восстание Петубаста, — продолжал Уджагорреснет. — Я готовил его много лет, а когда Амасис умер и на трон взошел Псамметих — я предал его, чтобы запустить в Египет огонь и выжечь наследников узурпатора. А потом, когда Камбис был мертв, хотя тело его еще не остыло — именно я отправил Петубасту весть из пустыни. Я сказал ему: «Царь мертв. Персия раздираема смутой. Верный для тебя момент — возьми Египет».
— Он взял, — кивнул наконец Дарий.
— Он взял — подтвердил Уджагорреснет. — А затем я узнал, что ты, Царь Царей, обрел власть. И схватил ее куда быстрее, чем мы рассчитывали. И тогда я уехал в Сузы, чтобы выиграть время Петубасту. Чтобы отвлечь тебя от запада. Чтобы убедить тебя, что Египет слаб и может подождать. Чтобы Арианд, которого ты послал с малым войском, столкнулся с Петубастом, у которого было намного больше людей, и исход, казалось, был предрешён. — Голос Верховного Жреца впервые дрогнул. — Исход оказался иным… И теперь Петубаст мертв — династия прервалась. Восстановить Маат, к чему я стремился всю свою жизнь — невозможно. Так что теперь я лишен смысла жить дальше. Я — капитан без корабля, я жрец без храма и человек, трижды предавший тех, кому служил!
Дарий молчал.
— Если бы Петубаст послушался меня еще один раз… Если бы он отступил, затянул Арианда вглубь, а не лез впереди собственной армии… — Уджагорреснет закатил глаза. Кулаки его непроизвольно сжались.
— Но он не послушался — холодно отозвался Дарий.
— Он не послушался. — Уджагорреснет закрыл глаза. — Он хотел сделать мне сюрприз. Он хотел, чтобы я вернулся и увидел его победителем. Он был юношей, Дарий — юношей на троне. Он умел читать медицинские свитки, умел рассуждать и даже, порой, отличать ложь от правды. Но он еще не умел ждать. Я успел научить его всему, кроме терпения… — Верховный Жрец печально вздохнул.
— И поэтому он мёртв, — отозвался Дарий. — И твой военачальник мёртв — я сам убил его. И твой Египет снова станет провинцией в моей империи. Так что всё, что ты делал все эти годы, все твои жертвы, вся твоя ложь — всё оказалось напрасным.
— Да. — уверенно подтвердил Уджагорреснет. — Всё напрасно, — он открыл глаза и уверенно взглянул на Дария.
Тот ответил на его мужественный взгляд, но промолчал.
— Я пришёл не просить пощады, Царь Царей — я пришёл открыть тебе эту Истину. Ты можешь пытать меня — медленно, как пытали Хефера твои люди, или убить быстро, как убил его сам. Я не стану сопротивляться. И я не буду ни о чем тебя просить.
Дарий долго не говорил ни слова. Светильники в малом зале потрескивали, источая тонкие струйки темного дыма. В воздухе висели запахи благовоний.
— Ты убил моего предшественника, — наконец строго сказал Царь, поднимаясь. — Ты поднял мятеж против моей власти. Ты обманывал меня каждый день в течение года. Ты стоял в двух шагах от человека, которого я казнил, и смотрел, как умирает твой соратник, но не проронил ни звука. — Дарий сделал паузу. — По всем законам, я должен приказать содрать с тебя кожу, набить ее соломой и выставить у ворот Суз. По законам же моей собственной совести — я должен сделать это дважды…
— Я готов, — невозмутимо ответил Уджагорреснет и поклонился.
— Я знаю, что ты готов! — Дарий медленно обошёл его и остановился в двух шагах. — В этом и проблема… — Он кинул взгляд на бронзовый браслет Верховного Жреца.
— Ты говоришь, что всё напрасно. Что твой фараон мёртв, династия пала, а твой Маат разрушен. — Он помолчал. — Но ты всё ещё стоишь передо мной, египтянин. Ты всё ещё дышишь. Ты всё ещё носишь этот браслет. Ты знаешь, что я легко убью тебя, но не просишь пощады… Это не жест отчаяния — это жест веры.
— Веры во что? — горько усмехнулся Уджагорреснет.
— Веры в то, что смерть — не конец, — ответил Дарий. — Ты веришь, что где-то там, в ваших полях Иалу, последний фараон ждёт тебя с распростёртыми объятиями. Ты веришь, что тот военачальник уже встал рядом с ним в строю. И веришь, что, когда придёт твой час — ты увидишь их лица и услышишь — «Ты вернулся к нам, учитель, мы ждали тебя…» — Дарий ловко подражал голосу Хефера, передразнивая.
Уджагорреснет молчал, опустив глаза в пол.
— Я не верю в это, — разочарованно проронил Дарий. — Сам я верю, что после смерти есть лишь тьма… Но я завидую вашей вере… И уважаю человека, который ради неё готов умереть. — Царь помолчал. — Ты знаешь, что мой отец, Гистасп, был первым, кто принял учение Заратуштры? Он часто сидел у ног пророка и слушал его речи о борьбе Света и Тьмы, Истины и Лжи, о свободе выбора и о конечной победе Ахурамазды. Я был мальчишкой, когда Заратуштра умер — его убили туранцы во время набега. Мой отец оплакивал его так горько, как не стал бы оплакивать родного брата…
— Я не знал этого.
— Мало кто знает. — Дарий усмехнулся. — Я не люблю вспоминать о том, что мой отец был мистиком. Но я помню, как он сказал мне однажды: «Истина не в том, чтобы никогда не ошибаться. Истина в том, чтобы, ошибившись, найти в себе силы признать это и продолжать идти дальше». — Он внимательно посмотрел на Уджагорреснета. — Ты ошибся, египтянин. Ты проиграл. Твой фараон мёртв. Но ты пришёл и открыл мне Истину. Ты не боишься смерти. И ты веришь. А это стоит больше, чем твоя Ложь…
— И что ты сделаешь со мной? — Уджагорреснет поднял глаза и безразлично взглянул на Царя.
Дарий долго молчал, расхаживая по залу, крепко сцепив руки за спиной.
— Моя мать, — сказал он наконец. — Ирдабама — ты вернул ей свет, как и обещал. Она снова видит восход, лица внуков, цветы в саду. Она сказала мне вчера: «Ты стал старше, и я вижу это, благодаря ему. Этот египтянин — честный человек».
— Она ошибается, — возразил Уджагорреснет. — Я — не честный человек. Я лгал тебе каждый день. Я предавал многих…
— Ты не понял ее слов, жрец — хмыкнул Дарий — она не о твоих поступках — она о твоем сердце… — Царь отвернулся и подошёл к окну.
За ним, в утреннем свете, сияла громада недостроенного еще дворца.
— Я сохраню тебе жизнь, Уджагорреснет — наконец тяжело сказал он. — Не потому, что ты не боишься смерти. И не потому, что тебя полюбила моя мать. А потому, что сам я хочу, чтобы ты увидел, как рушатся царства и восстают новые. Как твой Египет снова становится персидской провинцией. И как твоя Нейт смотрит с высоты небес и говорит тебе — «Ты проиграл». — Дарий обернулся.
Уджагорреснет стоял молча, потрясенный.
— Я казнил твоего соратника у тебя на глазах, — продолжал Дарий. — Я отрубил ему голову и выставил у ворот.
Но, я сделал это не потому, что хотел проверить тебя — хотя и это тоже. Я сделал это потому, что он был солдатом армии мятежников, приспешником Лжи и заслуживал смерти по законам войны. Но я не хочу, чтобы твоя голова украшала мои ворота. Ты не солдат. Ты — свидетель…
— Свидетель чего? — изумился Верховный Жрец.
— Свидетель того, что даже в проигрыше можно сохранить достоинство. — Дарий помолчал. — И ещё. Ты убил Камбиса. Я не любил Камбиса — он был жесток, безумен, он убил своего брата и потерял империю. Но он был из рода Ахеменидов, и его кровь на твоих руках. По всем законам я должен покарать тебя. Но я не могу карать человека, поступок которого дал шанс Ахурамазде возвести меня на трон. И того, кто спас мою мать от вечной тьмы — это нарушило бы равновесие, которое я пытаюсь сохранить. — Дарий сел на своё место и снова взял стило.
Несколько мгновений ничего не происходило. Слышался лишь шелест стила по глине — Дарий что-то писал.
— Ты хотел бы что-то попросить у меня? — голос Царя прозвучал почти любезно.
Уджагорреснет молчал, собираясь с мыслями, сбитый с толку неожиданностью результата признания. Потом медленно опустился на одно колено и склонил голову.
— Царь Царей, — ответил он. — Я прошу не за себя.
— За кого же?
— За Египет, за мою страну…
Дарий взглянул на него сверху вниз.
— Твой Египет поднял мятеж против моей власти. Твой фараон погиб в битве с моим сатрапом. И за обман твоя страна должна понести наказание — чего же ты просишь?
— Милосердия и мудрости — уверенно сказал Уджагорреснет. — Не для меня — для них. Для храмов, которые не разрушат, если ты прикажешь их сохранить. Для жрецов, которых не убьют, если ты так прикажешь. Для каналов, которые придут в запустение и для полей, которые некому будет орошать, если твои войска обескровят Египет… — Верховный Жрец поднял голову. — Ты строишь империю, Дарий. Ты хочешь, чтобы она стояла вечно. Но империя, построенная на пепле и слезах рухнет, как только ты закроешь глаза. Скажи же, ты хочешь, чтобы Египет помнил тебя как кровавого завоевателя или как царя, что принёс порядок вместо хаоса, справедливость вместо мести, жизнь вместо смерти?
Дарий молчал.
— Я попрошу у тебя три вещи, — сказал Уджагорреснет. — И если ты дашь их мне — я клянусь Нейт, водой Великой реки и огнём Ахурамазды, который ты чтишь, что стану верно служить тебе. Я буду лечить твоих воинов и твоих детей. Я буду учить персидских лекарей тому, что знаю сам. Я стану молиться за твою победу в каждом храме, куда меня пустят…
— Говори! — приказал Дарий.
— Первое — поклонился Уджагорреснет. — Пророй канал от Нила к лазурным водам[32]… Много веков назад фараон Рамсес начал его, а фараон Нехо пытался закончить, но забросил. Оракул предсказал, что канал этот принесет Египту богатство, но станет служить иноземному правителю — теперь я вижу, что оракул не ошибся… доведи дело до конца! Торговые пути, что откроет тебе этот канал, принесут Персии больше золота, чем десяток военных походов. А имя твоё будут помнить вечно как имя царя, соединившего два моря.
Дарий медленно кивнул.
— Второе — продолжал Уджагорреснет — восстанови храмы Египта. Те, что разрушили Камбис и Арианд. Те, что обветшали за годы смуты. Верни жрецам право служить богам так, как учили наши предки. Не для того, чтобы ублажить Нейт или Осириса — ты не веришь в них. Но для того, чтобы народ Египта увидел — новый царь чтит их традиции. И лишь тогда они полюбят тебя. А любовь — это лучшая защита от мятежей…
Дарий кивнул снова.
— Третье. — Уджагорреснет замолчал, собираясь с силами. — Позволь мне вернуться в Египет. Не сейчас — когда ты сочтёшь нужным. Когда империя успокоится, когда Арианд отчитается о победе, когда ты сам позволишь… Я хочу умереть на своей земле. Я не хотел бы, чтобы душа моя блуждала вечность по чужим, персидским землям…
— Это не три вещи, — сказал Дарий. — Это две. Канал и храмы. А третье — не просьба, а право!
— Право? — удивился Уджагорреснет.
— Каждый человек имеет право умереть там, где родился! Даже враг. Даже предатель. — Дарий помолчал. — Я дам тебе это право, Уджагорреснет. Но не сейчас… И я дам Египту канал — прикажу начать работы в ближайшее время. Инженеры Камбиса уже изучали его остатки — он был прорыт, но не закончен — Камбиса это не интересовало, его влекли лишь завоевания. А я доведу его до моря. Пусть твой Египет помнит — Дарий не только завоевывает, но и строит — на тысячи лет!
— А храмы?
— Храмы будут восстановлены — кивнул Царь. — Я издам указ и ни один персидский воин не сможет входить в египетские святилища без разрешения жрецов. Ни одна статуя не будет сброшена с пьедестала. Ни один свиток не будет сожжён. Ты доволен, египтянин? — Дарий усмехнулся. — А за это ты сам коронуешь меня фараоном в Саисе… — подмигнул он.
Уджагорреснет медленно поклонился и поднялся с колена.
— Если умереть на родной земле — это мое право — у меня осталась третья просьба — осторожно начал он.
Дарий взглянул на него исподлобья и улыбнулся, восхищаясь наглостью и бесстрашием египтянина.
— Отпусти Демокеда — позволь ему вновь увидеть море… — Уджагорреснет принял молчание Царя за дозволение. — Найди ему такую задачу, что поможет и твоей империи, и ему, ведь ты мудрый владыка… А если тебе или любому, на кого ты укажешь потребуется помощь искусного врача… — я всегда буду к твоим услугам — развел руками Верховный Жрец.
Они смотрели друг на друга — Царь Царей и Верховный Жрец побеждённой страны, убийца и спаситель, враг и союзник. В гнетущей тишине два взгляда сверлили друг друга, словно стараясь заглянуть внутрь — туда, где обитало все, что важнее любых слов.
— Почему ты не избавился от дряхлого Амасиса и не стал фараоном сам? — наконец спросил Дарий, прищурившись.
Верховный Жрец вздрогнул и помолчал, собираясь с мыслями.
— В этом не было бы Маат — тихо ответил он. — Я не рожден фараоном и не должен был им стать. Я нарушил бы традицию, оскорбил бы богов подобным поступком…
— Боги… — улыбнулся Дарий. — Я слышал, Камбис как-то сказал тебе, что наши боги сильнее… Пожалуй, он был прав! Да! Я сам убил Бардию и захватил власть — тише добавил Царь. — И убил всех, кто стоял на моем пути, потому что в моих глазах они приспешники Лжи, а не Истины. И в этой жестокости, в которой вы нас обвиняете — Дарий закатил глаза — наша сила! И наша мудрость! Делать то, что считаешь Истиной и быть сильнейшим, если ты сильнейшим рожден…
Уджагорреснет смотрел на него и ничего не отвечал.
— Ты невероятно умен, жрец — продолжил Дарий. — Возложив на себя корону Обеих Земель заранее ты, быть может, устоял бы от натиска Камбиса и спас свою страну от судьбы персидской провинции… Но ты не сделал этого! Чего тебе не хватило? Смелости? Решительности?
— Мы по разному понимаем Истину — Царь Царей — и для меня традиции священнее личной воли… — почтительно ответил Верховный Жрец.
Дарий презрительно фыркнул и поморщился, не спуская глаз с его лица, остававшегося невозмутимым. Вновь повисло тягостное молчание.
— Знаешь почему я не сомневаюсь в том, что ты не предашь вновь? — строго спросил Дарий, глядя на застывшего Уджагорреснета. — Почему я верю тебе и знаю, что на этот раз моя вера будет оправдана…?
— Почему, Царь Царей?
— Потому что в этом больше не будет того Маат, ради которого ты всегда жил! Не будет ничего, что могло бы сподвигнуть тебя ослушаться меня или решить дальше идти к своим целям — все они теперь мертвы…
Уджагорреснет едва заметно вздрогнул, а затем кивнул. Сердце его облилось горечью и осознанием, что этот чужеземец прав и понял его куда тоньше и глубже, чем он мог бы ожидать от перса. Чем он мог бы ожидать от кого угодно.
— Ты свободен, — сказал наконец Дарий, отворачиваясь обратно к картам и письмам. — Иди…
Уджагорреснет почти бесшумно зашагал по мягким коврам зала. Он не мог поверить тому, что случилось в этом зале, словно все это было наваждением. Словно он все еще спал и не мог очнуться. Или так решили сами боги? Сет, что обещал ждать его…?
— Эй, египтянин! — властный голос Дария окликнул его у самого выхода.
Уджагорреснет медленно обернулся.
— Тот браслет, что ты носишь, — крикнул Дарий. — С иероглифами. Скажи мне, что там написано?
Верховный Жрец посмотрел на своё запястье. Бронза тускло мерцала в утреннем свете. Холодная, мертвая, тихо хранящая память о том, чего больше нет.
— «Щит Маат не отступает», — прочитал он вслух.
— Хороший девиз! Для храброго воина… — усмехнулся Дарий и, улыбаясь, кивнул.
Уджагорреснет кивнул в ответ и вышел из зала.
Уджагорреснет стоял в Саисе у входа в гробницу, которую начали высекать для него тридцать лет назад, когда он еще был молод и верил, что впереди его ждет вечность. Работы прерывались, возобновлялись, снова замирали. Персы, восстание, Сузы, смерть, ложь, возвращение — слишком многое произошло за последние годы. Слишком часто менялись фараоны, возлагавшие корону Обеих Земель на свои головы…
Теперь гробница была готова. Верховный Жрец Нейт смотрел на свою наофорную статую, возвышавшуюся на постаменте перед входом. Лицо его самого, высеченное из тёмного базальта, смотрело прямо перед собой, вдаль — в бесконечность. Глаза из чёрного камня блестели холодно и вечно. В руках статуя сжимала наос с фигурой Осириса внутри — дань древней традиции.
Уджагорреснет медленно обошёл статую, читая символы, искусно вырезанные на камне, испещрив его серую, гладкую поверхность. Его собственная автобиография — его прижизненный отчёт перед богами и потомками.
Главный врач Обеих Земель, казначей царя Нижнего Египта, Верховный Жрец богини Нейт, командующий царским флотом, начальник переписчиков Великих текстов, номарх Саиса, чати — правая рука великих фараонов.… И дальше, столбцы лживого хвастовства, к которому он нарочно приложил руку:
«Великий царь всех чужих земель Камбис пришел в Египет, приведя чужеземцев из всех стран. Когда он завладел страной — они обосновались тут, и он стал великим повелителем Египта, великим царем всех чужих земель. Его величество назначил меня своим главным лекарем и приказал мне оставаться при нем в качестве друга и управляющего дворцом».
«Царь Верхнего и Нижнего Египта Камбис прибыл в Саис. Его величество лично прибыл в храм Нейт. Как и все цари до него, он пал ниц перед ее величеством Нейт. Как и все добрые правители, он принес много добра в жертву великой Нейт, Матери бога, и всем великим богам Саиса. Его величество сделал это, потому что я поведал его величеству о величии ее величества, богини, которая является матерью самого Ра…».
«Я вернул храмам их доходы, отобранные во времена смуты. Я спас многих людей во времена, когда их одолевали тревоги и неизвестность. Я восстановил и преобразовал «Дома Жизни», где станут постигать мудрость многие поколения врачей. Я составил для царя Верхнего и Нижнего Египта Дария его титулатуру, дабы его имя жило в веках. Я сделал так, что Египет процветает под властью Персии, ибо мудрость повелевает выбирать мир, а не войну…»
Ни слова о Петубасте. Ни слова о Хефере. Ни слова а «Щите». Ни слова о яде, вошедшем в кровь Камбиса… — только ложь. Только позолоченная, отполированная, высеченная в камне измена.
Уджагорреснет долго стоял перед статуей, глядя в эти темные глаза, которые смотрели сквозь, мимо него, дальше — в ту вечность, куда он никогда не сможет войти.
— Ты красив, — сказал Верховный Жрец каменному лицу. — Ты очень красив! И ты — самый страшный лжец из всех, кого я знаю!
Каменный Уджагорреснет молчал.
— Я не узнаю тебя, — продолжал он. — Я не помню, чтобы когда-то был таким спокойным… Таким уверенным… Таким мёртвым… — Он протянул руку и коснулся базальтового плеча. Камень был холодным — той особой, глубинной холодностью, которая не согреется никогда.
— Прости меня, — прошептал он, — и толкнул.
Статуя качнулась. Накренившись на постаменте, она замерла на мгновение — и рухнула.
Удар о каменные плиты был глухим, тяжёлым, окончательным. Базальт раскололся. Голова отделилась от туловища, откатилась в сторону и застыла на песке, глядя каменными глазами в небо.
Уджагорреснет стоял над обломками. В груди его, там, где когда-то билось сердце, было пусто и тихо. И, впервые за много лет, почти спокойно.
Верховный Жрец сел прямо на песок, прислонившись спиной к пустому пьедесталу у гробницы, и долго сидел так, глядя на запад, где ладья Амона медленно и вечно опускалась за горизонт.
Вспоминать не хотелось, но память текла сама:
Саис. Библиотека храма Нейт. Пыльные свитки древних папирусов, пахнущие вечностью. Юноша в белой одежде ученика, сжимающий в руках первый медицинский трактат.
— «Учитель, а правда, что сердце — это сосуд»?
— «Правда».
— «А что бывает, когда сосуд разбивается?»
— «Тогда душа вытекает», — ответил он тогда. — «И человек умирает…».
— «А можно склеить разбитый сосуд?»
— «Иногда — можно. Но редко, да и швы всегда будут видны…»
Мальчик помолчал, разглядывая свои чистые руки. — «У тебя есть такие швы, учитель?» — спросил он.
— «Есть».
— «Они болят?»
— «Иногда. Когда я вспоминаю о них…».
— «А когда ты работаешь?»
— «Тогда я не вспоминаю…». — Он улыбнулся. — «Работа — лучшее лекарство от боли…».
Уджагорреснет думал о «Домах Жизни». Десять лет — долгие годы после возвращения из Суз он посвятил им. Перемены, новое устройство… Раньше большинство врачей учились у своих отцов или у случайных наставников, что передавали им знания отрывочно, лечили по старым папирусам, не понимая, почему одно помогает, а другое убивает — он изменил это.
В Саисе, в Мемфисе и в Фивах при Домах Жизни он открыл новые школы. Не просто мастерские, где жрецы показывали, как держать скальпель, — а настоящие — с библиотеками, с хирургическими залами, с хранилищами для трав и эликсиров. Он собрал все медицинские тексты, какие смог найти в Обеих Землях, велел переписать их, снабдил комментариями и разослал по номам. Он заставил врачей учить не только ремесло, но и постигать саму сущность, душу медицины.
Тайные знания, передаваемые сотнями жрецов из поколения в поколение из глубины веков, со времен великого Имхотепа, стали теперь доступны всякому, кто проявлял талант и интерес к искусству врача.
Сын рыбака или простого торговца приходил к «Домам Жизни», чтобы принести клятвы и облачиться в белые одеяния, начав постигать бесконечную мудрость предков, оплаченную ему храмами и всем солидным личным наследством Верховного Жреца.
— «Ты не можешь лечить руку, не понимая, как она устроена!» — часто говорил он своим ученикам. — «Ты не можешь лечить глаз, не зная, откуда он берёт свет и почему перестал видеть! Ты не можешь быть врачом, если лечишь лишь что-то одно, как заведено простыми лекарями, что не в силах постигнуть всего сразу. Целое — важнее отдельного. Сперва нужно постичь гармонию целого, а тогда поймешь и как лучше лечить…»
Слова Верховного Жреца разрушали вековые устои, словно свет собранных воедино знаний проливался на вековую тьму заблуждений и разрывал ее темное полотно.
— «Не всякую язву можно вылечить мазями, сказал однажды мой друг — порой нужен скальпель. И ты не сможешь лечить сердце, не зная, что оно — не просто мышца, а вместилище самой души, священными каналами соединенное с другими частями тела…»
— «А как понять душу, учитель?» — спрашивали его.
— «Душу нельзя понять», — отвечал он. — «Но можно увидеть её в глазах умирающего. Услышать в первом крике новорожденного. Ощутить в молчании матери, склонившей над телом своего ушедшего в вечность ребёнка. И лишь тогда, когда вы увидите, услышите и почувствуете ее — вы станете настоящими врачами…».
Теперь в каждом номе было множество обученных по новому лекарей, знающих не только заклинания, или как лечить руку, но и понимающих в травах, в связи языка тела с природой болезни, искусных в хирургии… Теперь раны его народа заживали быстрее, переломы срастались правильнее, роженицы умирали реже, а мор не так свирепо косил города.
Он сделал это!
Он — Уджагорреснет, предатель, убийца, и лжец. Он дал Египту то, чего не мог дать ни один фараон — новое знание, которое не умрёт вместе с ним. Он собрал его из всех врачебных советов древности, переплавил в своем необъятном уме и объяснил простым людям. Весь обитаемый мир теперь держал путь в Египет, чтобы постигнуть совершенство жреческой медицины.
Но этого было недостаточно. Этого не могло быть достаточно…!
Вокруг сгущались сумерки. Нил за спиной Верховного Жреца мерцал свинцовой гладью, отражая багровые полосы заката. Где-то далеко, на восточном берегу, зажигались огни Саиса — города, который он спас и потерял, завоевал и предал, восстановил и оставил.
Дарий сдержал слово. Канал от Нила к лазурным водам был прорыт и открыт. Торговые суда шли теперь из Египта в Персию напрямую, минуя опасные пустынные тропы. Имя Дария высекли на стелах у входа в канал — сделали бессмертным и оставили в веках.
Храмы восстановили. Статуи богов вернулись на свои пьедесталы. Жрецы Нейт, Птаха и Амона год за годом совершали положенные обряды, получали доходы с земель и не боялись, что завтра персидский воин вломится в святилище с обнажённым мечом. Душа самого Египта была сохранена.
Дарий был коронован им в Саисе. Уджагорреснет смотрел, как персидский царь в двойной короне принимает от него скипетр. И как жрецы Нейт возлагают ему на плечи священное полотно. И как глашатай провозглашает:
— Да живёт вечно Царь Верхнего и Нижнего Египта Дарий, избранный богами, владыка Обеих Земель!
Спустя годы народ его стал забывать огни пожарищ над крышами. Дети рождались, не зная страшного звона брони марширующих отрядов, а матери и отцы растили их, не опасаясь, что голод и недород погубят семью. Храмовые кладовые не опустели, а праздники и культы исполнялись точно и в срок, как установлено предками. Отправляясь на другой берег, тела каждого, как и тысячи лет прежде, сохранялись для вечности, находя покой в гробницах и соединяясь с Осирисом.
«Дома Жизни» наполнялись толпами учеников, что после странствовали и отгоняли страдания тысяч и тысяч несчастных, изумляя весь мир искусством и мудростью. И им по истине не было равных!
Он — Уджагорреснет дал Египту мир, ценой свободы.
Он дал Египту процветание, ценой независимости.
Он дал Египту знание, ценой собственной души…
Солнце почти село. Тени удлинились, слились в одну сплошную темноту, и только на западе, над самой кромкой пустыни, ещё тлела узкая полоска меди. Уджагорреснет снял с запястья бронзовый браслет. Иероглифы, выцарапанные рукой Хефера, стёрлись за годы — их почти не было видно. Но он помнил каждую чёрточку — «Щит Маат не отступает»…
— Я не отступил, — прошептал он. — Я сделал всё, что мог. Я вернулся. Я похоронил Петубаста по обычаю предков. Я вписал его имя в списки храма Нейт. Он не будет забыт… — Но я не знаю, простите ли вы меня…
Верховный Жрец повертел браслет в руках, а потом осторожно положил его на обломок статуи. Туда, где должно было быть сердце каменного Уджагорреснета.
— Пусть это будет моим единственным погребальным богатством, — он закрыл глаза. Его дом и наследство были давно распроданы и оплатили множество школ.
Уджагорреснет думал о полях Иалу. Как Верховный Жрец Нейт он знал каждую строчку «Книги мёртвых», мельчайший штрих на гробничных росписях, каждый ритуал, надежно открывающий душе путь к вечному блаженству. Он сам провожал сотни умерших, читал над ними заклинания, клал им на грудь тяжелые, вылитые из бронзы, серебра и золота амулеты… Но теперь он не верил, что заслужил этого сам.
Поля Иалу — для чистых сердцем. Для тех, чья душа легче пера Маат. А его сердце, многократно взвешенное на весах собственной искалеченной совести, было тяжелее гранита.
Там, в вечности, его ждали…
Отец — жрец Пефтунейт, который сам учил его читать иероглифы и показал, что вера дает человеку силы совершать даже невозможное.
Мать — ласковая Атемирдис, умершая у него на руках, когда ему было десять, и он поклялся никогда больше не плакать.
Жена Хенуттави — та, чьё имя он не смел произносить многие годы, с двумя детьми — сыном Неферхором и дочкой Иретнейт…
Горячий сердцем Петубаст и храбрый Хефер…
Все они ждали его. И, должно быть, верили, что однажды он переступит порог Запада и встретит их, как обещано в древних текстах.
— Я убивал, — сказал Верховный Жрец тихо, обращаясь к тем, кого давно не было. — Я лгал. Я предавал. Я носил маску так долго, что она навечно приросла к моему лицу. И я не помню уже, каким был до того, как стал тем, кто я есть… Я спас многих. Но погубил — еще больше. Я восстановил храмы — но я разрушил династию. Я сохранил бесценные традиции Египта — но я отнял у страны свободу. Я нёс свет в чужие глаза, но сам давно ослеп… Я изучил мудрость, скрытую в тысячах свитков, но не знаю теперь даже, где грань между добром и злом, Истиной и Ложью… и я не знаю, был ли мой путь правильным — знаю лишь, что другого у меня не было… Я не прошу прощения. И я не попрошу понимания. Я прошу только одного — не ждите меня…! Блаженствуйте в полях Иалу. Услаждайте свой слух музыкой богов. Вкушайте их пищу и согреваетесь в лучах их вечной милости… Не ждите меня — я не приду… — Уджагорреснет вздохнул и замолчал.
Ночь опустилась на Египет — мягкая, тёплая, пахнущая илом и звёздами. Где-то за рекой, в Саисе, горели огни храма Нейт. Жрецы пели вечерние гимны, и их голоса доносились сюда, на западный берег, тихим, едва слышным эхом.
Верховный Жрец открыл глаза. Никого не было рядом. Только песок. Только звёзды. Только разбитая статуя у его ног.
Он поднялся медленно, с трудом — тело все хуже слушалось — годы брали своё. Потом наклонился и с трудом подобрал отколовшуюся голову статуи — тяжёлую, холодную, с черными глазами, смотрящими в бесконечность.
Он долго смотрел на это каменное лицо — своё лицо. Ложное, высеченное в вечности, чтобы обмануть потомков и богов. Но возможно ли это? Нужно ли это…?
— Ты — не я, — прошептал он. — Я никогда не был таким! — Он опустил голову на пьедестал, рядом с телом, и замер, глядя на запад, в темноту.
Уджагорреснет, сын Пефтунейте, жреца Нейт, врач фараонов и Царя Царей, убийца и спаситель, лжец и свидетель, стоял на западном берегу Нила, у своей роскошной гробницы, и смотрел на молчаливые звёзды.
Вокруг была тишина. Нил, Великая река жизни, текла мимо, как текла всегда, равнодушная к империям и династиям, к победам и поражениям, к жизни и к смерти. Тростник сухо шумел на легком ветру, охладившем раскаленный за день воздух. Гробницы тех, кто давно ушел и тех, кто уйдет скоро — молчали. Ночные птицы что-то кричали в темноту — голоса жизни никогда не замолкают.
Где-то в Саисе горел огонь в храме Нейт.
Где-то в Сузах правил Дарий, что оставит трон наследникам, которые, быть может, не удержат его.
Где-то в Кротоне, свободный Демокед восхищенно слушал речи Пифагора о числах, о музыке сфер и смотрел на море.
А в полях Иалу дети, его собственные дети бегали, цепляя прекрасную женщину за полы роскошного калазириса. Женщину, в своей искренней любви преподнесшую ему роковой сюрприз и чью утрату он так никогда и не смог пережить…
Где-то там же кудрявый, улыбающийся юноша в белых одеждах стоял и ждал его рядом с воином, чья рука вернулась на отведенное богами место, а глаза прозрели и вновь сверкали храбростью.
Уджагорреснет повернулся и медленно побрел прочь. Тяжелые сандалии оставляли на песке глубокие следы.
Его путь был окончен.
А Великая река текла дальше…