Он пришел минута в минуту. Я знала, что он придет. Я стояла, вцепившись в спинку кресла у кровати, и слушала, как он движется за стеной. Звук льющейся воды из его душа, тихие шаги, скрип половицы под его весом – каждый шум был как удар раскаленного гвоздя прямо в мозг. Стыд и ярость сжигали меня изнутри, горячими, волнами, сменяя друг друга.

Я так и осталась в платье. В этом белом, жемчужном саване. Это была моя последняя, ничтожная месть. Насмешка над его маниакальным желанием контролировать каждый аспект, включая мой наряд. Пусть видит. Пусть сам разбирается с последствиями своего выбора. Я не зажигала свечи, хотя они стояли на туалетном столике – еще один его «романтичный» штрих, заказанный дизайнером. Я включила только один торшер в углу, чтобы свет был резким, режущим, бросающим на стены искаженные, чудовищные тени. Чтобы ничего не было скрыто в полутьме. Чтобы он видел все. И я – тоже.

Я стою у постели, спиной к двери, когда она открывается. Я не оборачиваюсь. Но я чувствую его. Его присутствие врывается в комнату, как физическая субстанция – большое, плотное, заряженное напряжением. Оно вытесняет воздух, и мне становится тяжело дышать. Он заполняет собой все пространство, и тишина после его прихода становится звонкой, натянутой до предела.

Я слышу его шаг. Потом еще один. Он приближается. Останавливается прямо за моей спиной, так близко, что я чувствую исходящее от него тепло сквозь шелк платья. Оно обжигает кожу.

И вот… его руки.

Одна его рука поднимается. Я вижу ее движение краем глаза – большую, с длинными пальцами, сильную. Она не колеблется. Она находит верхнюю пуговицу у самой кромки платья.

И касается.

Первое прикосновение его пальцев к моей коже через тонкий шелк – это как удар током. Я вздрагиваю всем телом, так резко, что он, наверное, это почувствовал. Но это не боль. Это что-то иное. Это вторжение. Чистейшее, неподдельное. Его тепло, чуждое и мужское, прожигает ткань и впивается в меня.

Он начинает расстегивать. Первая пуговица отходит с тихим, предательским шелковым шорохом. Я замираю, перестаю дышать. Каждый щелчок крошечной пуговицы, выходящей из петли, звучит в тишине как щелчок предохранителя. Моя кожа под тканью, освобождаясь на сантиметр, холодеет от притока воздуха, а следом – от его взгляда, который я чувствую на себе, тяжелого и аналитического.

Вторая пуговица. Третья. Его пальцы работают методично, без суеты. Они касаются меня снова и снова. Каждое прикосновение, даже через ткань, отзывается во мне огненной, унизительной волной. Это не ласка. Это… разминирование. Каждое движение – это открытие доступа к новой части меня, которую он по контракту имеет право завоевать.

Меня начинает трясти. Сначала мелкая, едва заметная дрожь в коленях. Потом она поднимается выше, в живот, в грудь, сжимая горло. Я стискиваю зубы, чтобы они не стучали. Но я ничего не могу поделать с этой предательской вибрацией, которая идет из самой глубины, от ужаса и от этого… непрошеного, животного осознания близости другого тела. Его дыхание ровное, чуть более глубокое, чем обычно, оно касается моей обнажающейся шеи, и по коже бегут мурашки.

Он расстегивает пуговицу где-то на уровне талии. Его палец по неосторожности, или намеренно? – скользит по голой коже. Это уже не через шелк. Это прямое касание. Горячее, шершавое, живое. Я издаю сдавленный звук, почти стон, который мгновенно душу где-то в горле. От этого прикосновения во всем теле вспыхивает странное, стремительное тепло, за которым тут же накатывает новая волна леденящего стыда. Мое тело реагирует. На него. На врага. И эта измена самой себе невыносима.

Он продолжает. Моя спина обнажается все больше. Каждый освобожденный от пуговицы дюйм кожи ощущает холод комнаты и пытливую тяжесть его взгляда. Я чувствую себя не просто раздеваемой. Я чувствую себя картой, которую методично, квадрат за квадратом, открывает завоеватель. И скоро откроет все.

Дрожь становится сильнее, я едва стою. Во мне борются два неистовых желания: рвануться вперед, вырваться, закричать… и обрушиться назад, в эту чужую, враждебную силу, просто чтобы это закончилось.

Он расстегивает последнюю пуговицу, у самого пояса. Шелковое платье, лишившееся опоры, расходится в стороны, обнажая мою спину полностью и края тонкого белья. Воздух обнимает кожу, и я чувствую себя невероятно голой, уязвимой, выставленной на показ.

Его руки убираются. Он отступил на шаг. Тишина.

Я стою, дрожа, в полураспахнутом платье, не в силах пошевелиться, не в силах обернуться. Его прикосновения, эти методичные, разоблачающие касания, все еще горят на моей коже, как клеймо. Они уже сделали с мной что-то. Что-то, что не прописано ни в одном контракте. Они стерли последнюю иллюзию, что это можно пережить как чистую, безличную сделку.

Теперь мы оба это знаем.