Правда о себе ему открывается в возрасте шести лет. В одну минуту он играет в переднем дворе, как делает практически каждый день, притворяясь тем или иным, выдумывая в голове истории и исполняя их, а в следующую он корчится и скручивается, как будто зверь в слишком маленькой шкуре, отчаянно рвущееся на недостижимую свободу существо. Чувство такое, будто он вот-вот вырвется из самого себя подобно цыплёнку из скорлупы, раскалывающего её на части и рождаясь в новом мире. Но он понимает, что меняется само его тело — перестраиваясь, преобразовываясь — до тех пор пока он не становится чем-то отчасти волкообразным нежели чем мальчиком. Он стал существом, которого воображал мгновение назад. Он каким-то образом воплотился в это животное.

Когда это случается, он в полном одиночестве, поэтому не нужно беспокоиться, что его видели. Он остаётся совершенно неподвижным и пытается осмыслить произошедшее. С чего бы ему удалось стать чем-то, что он всего-лишь представлял? Как трансформация может быть такой внезапной и абсолютной?

Потому что это и случилось. Он больше не мальчик. Даже не человек. Он совершенно другой вид. Жёсткая чёрная шерсть покрывает его повсюду. Его тело сильно и гибко; он ощущает первобытный инстинкт, которым по его представлению обладает этот зверь. Его чувства настолько остры, что лимиты практически неощутимы. Он чует мёртвую мышь на удалении ста метров. Он видит ястреба, уронившего её труп в паре километров, которого отпугнула лиса, приближающаяся к мыши. Он чувствует смещения в воздушных потоках и вдыхает запахи, приносимые их невидимыми руками.

Начинается паника, настолько основательный ужас, что ему кажется невозможным выдержать его. Расскажет ли он родителям? Как ему объяснить случившееся? Сможет ли он, если он не похож на самого себя? Они не узнают его. Они выгонят его из дома, так и не узнав, кто он такой, не попытавшись выяснить это.

Он начинает кричать, но останавливается. За долю секунды прежде чем открыть рот, он ощущает, что его голос будет животным, а не человеческим. Слова не получатся, только рык и волчий вой. Его мать не прибежит. Она подумает о худшем. Она обезумит и разъярится. На него.

Он пробует свой голос так, что кажется ему простым шёпотом, и из его глотки вырывается низкое урчание. Он прав. Он не может пойти к ней.

Странным образом это осознание успокаивает его. За те несколько секунд, которые уходят на то, чтобы разобраться в своём состоянии, он лучше понимает, что нужно делать. Он стал этим с помощью притворства. Он снова может стать собой точно также. Он должен снова представить себя реальным, воссоздать мальчика, которым он был пять минут назад, дать новую жизнь тому, кем и чем он был. Это сработало прежде. Разве не должно это сработать ещё раз?

Поэтому он закрывает глаза и переосмысливает себя.

Когда он открывает их, то всё вернулось.

Физически, но не эмоционально. Конкретно этот урон нельзя исправить так быстро. Потребуется время.

Пока что он не понимает сколь много.

- Я не рассказал матери и отцу о случившемся в тот день. Я не рассказывал этого ещё очень долго и тогда только потому, что стало необходимо сделать это. Вместо чего я практиковался в этой необычной способности перевоплощения. Я быстро понял, что могу быть практически всем, чем захочу. Мне только нужно представить себя изменившимся, и это случится. Всё это было большой игрой для шестилетнего мальчика. Поначалу.

Имрик Корт помедлил, оценивая взгляд Льюфар. Его глаза смотрели вдаль, в их глубинах отражались воспоминания, окрашенные сожалением. – Но у игры были правила, которые я не понимал. Одно дело становиться другим существом. Научиться жить с этим совершенно другое. Сперва я не осознавал этого, но это крало что-то у меня. Это была коварная кража, того вида когда ты даже не имеешь о ней представления, пока та не становиться чем-то настолько ужасающим, что тебе кажется, что ты добровольно отдал себя в некое рабство.

- Тебе слишком это понравилось? – Догадалась она.

- А ты сообразительна, девочка. Но дело в большем. Мне не просто нравилось это. И обожал это. Я стал одержим этим. С этой способностью я мог стать всем, чем пожелаю. Я мог отправиться куда угодно по моему выбору, выбрав правильную форму. Всё больше жаждал перевоплощений. Я всё время пытался придумать что-либо ещё. Помни, я был всего лишь мальчишкой. Я был увлечён и беспечен со своей новообретённой силой, и мне не доставало предусмотрительности опасаться её. Было недостаточно просто меняться. Мне захотелось быть участником приключений, рождаемых моим воображением. Я начал создавать истории, в которых каждая новая форма обладала важнейшей ролью. Я начал искать причины для перевоплощений, чтобы заниматься вещами, которые мне не доводилось делать ранее.

- В конце концов я начал следить за другими, принимая незаметные облики либо же не агрессивные. Животные, птицы, насекомые. Я становился частью их жизней просто из-за острых ощущений от причастности к запретному, наблюдая и слушая, раскрывая секреты и узнавая, какие они на самом деле.

Он помолчал. – Всё шло довольно неплохо, пока я не захотел шпионить за своими родителями.

Всё происходит тогда, когда происходит, по чистой случайности; не было никакого планирования, когда он решил тайно подглядеть за ними. Прежде он этого не делал, даже никогда не обдумывал. Но в своём нарастающем успехе в нелегальных вторжениях он чувствует себя достаточно осмелевшим, чтобы попробовать. Он знает, что ему нужно будет быть очень осторожным. Чрезвычайно осторожным. Если его поймают, то у него будут ужасные неприятности. Всё же соблазн подслушать то, о чём они могут говорить при его предполагаемом отсутствии, перспектива услышать что-то восхитительно запретное были слишком сильны, чтобы игнорировать их. Его родители во многих смыслах тайна для него; ему хотелось бы изменить это.

Поэтому одной ночью, после того как они отправились спать и посчитали, что он уснул, он перевоплотился и стал духом, бестелесным словно вдыхаемый воздух. Он совсем недавно научился этому. Его навыки продвинулись и он стал предпочитать перевоплощения, которые в начале были недоступны ему. Он невидим, покидая свою комнату и выходя наружу, прижимаясь к стенам дома, прокрадываясь вдоль них и не оставляя следов, пребывая одновременно в нерешительности и желании. Он прокладывает путь к окну их спальни, которое всегда открыто, и припадает там. Когда он наконец встаёт, зная, что его не могут увидеть, то смотрит внутрь и видит их беседующими лёжа на кровати. Он слышал, как они делают это раньше, слышал через стены, отделяющие их спальни, их голоса тихи и неотчётливы. Они говорят каждую ночь перед сном; это их особое, личное время. Он уверен, что некоторое из их бесед включает и его.

Сейчас он спокойно относится ко всем формам вторжения, которые только может себе представить. Это тайное наблюдение за родителями лишь наиболее недавний его эксперимент. Миновало больше года со времени как он обнаружил способность меняться, и этот год принёс свежий взгляд на жизнь. Он лучше понимает мир взрослых. Он более чётко видит то, как манипулируют и контролируют детей. Ему уже не терпится освободиться от этих ограничений, по большей части из-за свободы, обретённой в перемене обликов. Он думает, что услышанное сегодня может дать лучшее понимание, как лучше достичь этого. Он думает, что это поможет избежать правил и предписаний, наложенных на него его родителями. Он думает, что это лучше осветит то, каким видят его родители.

Он ошибается.

Он слышит обсуждение урожая, погоды и новых соседей, которые только что отстроили рядом с ними дом, и другие мирские и неинтересные обрывки новостей. Ничего из услышанного ни в коей мере непристойно или обличительно, и наконец он проползает обратно вдоль стены дома в свою комнату и кровать.

В разные ночи следующего месяца он занимается дальнейшим шпионажем, всегда по ночам и всегда одним и тем же способом. Каждая попытка – пустая трата времени. Он ничего не узнаёт. Он начинает верить, что ему стоит прекратить. Его родители кажутся не теми, кто делится секретами. Их речь типична для взрослых и никак ему не интересна.

Пока, одной ночью, это не меняется. Он готов к очередному провалу, очередной разочаровывающей его беседе. Но эта ночь другая. Этой ночью разговор в основном о нём. Начинается не с этого; в начале просто светская беседа, ничего интересного, и он вновь думает, что возможно ошибся в том, что узнает вкусные секреты.

Затем его отец внезапно говорит: - Я чувствую, что Имрик в последнее время какой-то другой.

Его мать это задевает. – Я уже говорила тебе, что всё нормально. Я пристально следила за ним и не увидела признаков обратного.

- У нас уговор.

- Зачем говорить об этом? Нет причин полагать, что нам нужно беспокоиться.

- Его всё время нет. Он играет вне дома. Он скрытен и беспокоен.

- Он мальчик, взрослеющий, узнающий жизнь, экспериментирующий с миром. Конечно он такой. Как и все мальчики.

Его отец качает головой. – Я думаю, что это нечто большее. Мне нужно проверить его. Если в нём эта кровь, то тебе известно, что должно случиться.

- Прекрати! – Огрызается она. – Не говори так. Он твоё дитя!

- Он твоё дитя, но возможно не моё.

На лице его матери отражается холодная злоба. – Не пытайся выставить это тем, чем оно не является. Я говорила тебе, что знала бы. Я сказала бы, если б так.

- Я всё равно проверю его. Если я обнаружу в нём твою переменчивую кровь, то я исполню обещанное. Мы сможем завести другого ребёнка. Или принять, что нам не суждено иметь таковых.

Его мать одаривает отца тяжёлым и опасным взглядом. – Поберегись, Джонат. Не заходи далеко по этому пути.

Но его отец закутывается в одеяла, отворачивается от неё и засыпает.

Его мать остаётся сидеть. Но она не смотрит на него; она смотрит в пустоту. Выражение на её лице мрачно и угрожающе. Даже в тусклом свете единственной лампы с одного бока кровати ему это видно. Он никогда не видел, чтобы его мать так выглядела.

Это пугает его.

Ему хочется, чтобы его тут не было.

- Поразмыслив какое-то время над услышанным, я начинаю лучше понимать, что от меня скрывают. Моя мать обладает моей способностью; мой отец явно нет. Они пришли к соглашению — пускай мне и неизвестны подробности — что если её способность когда-нибудь проявится во мне, то меня следует… - Он помедлил. – Сейчас я даже не могу произнести слово. Но ты понимаешь.

Льюфар кивнула. – Ты говорил с матерью об этом?

- Сперва я пошёл к мальчишкам в деревню, с которыми иногда играл, и спросил о людях, способных менять облики. Для предлога я воспользовался тем, что мне интересно, что возможно ли вообще это или то лишь слухи. Один из них, казалось, знал. Он сказал, что этих людей называют перевёртышами, и что они и правда существуют. Но потому что они могут быть чем угодно и никак не узнать, реальны ли они или притворяются этим, их ненавидят и боятся во многих частях мира. Я спросил, видели ли они когда-нибудь одного из них, зная, что они виделись с моей мамой, но все сказали нет.

Он глубоко вдохнул и выдохнул. – Тогда я пошёл к матери и рассказал ей правду. Я признался в своём открытии. Я рассказал ей, что не понимал природу этого и был напуган. Я также сказал ей, что это явно часть меня и это нельзя игнорировать. Соблазн к применению слишком силён. Я ничего не сказал о подслушивании их разговоров. Я ничего не сказал о планах моего отца на меня.

- Тогда ты пришёл сюда? – Спросила Льюфар. – К друидам?

Он покачал головой. – Это случилось куда поздней. Сейчас мне хочется, чтобы я не медлил; всё могло бы сложиться иначе. Но моя мама не посоветовала этого. Она просто сказала никогда не рассказывать отцу и никогда не позволять кому-нибудь видеть мои перевоплощения. – Если нужно, то можно, - говорила она, - делай это в тайне и подальше ото всех. Никто не должен когда-либо видеть тебя. Если увидят, то не уверена, что смогу защитить тебя. Даже от твоего отца. – Тогда она замолчала — я всё ещё помню то молчание. – Может, особенно от твоего отца, - добавила она.

- Твой отец действительно убил бы тебя, если б узнал?

- Мать так считала. Тем не менее любила его. Он был красив и обаятелен. Он находил её прекрасной и умной, и некогда любил её также как и она. Они не женились; они просто съехались. Они жили поодиночке, их родителей не стало, семьи разбросало. Они вместе искали свежее начало. Они связали себя обещанием жить супругами так, как это происходит у остальных. Думаю, что тогда их чувства были подлинны и сильны. Всё шло хорошо до той ночи, когда моя мать признала правду о своей сущности.

- После её исповеди — действия, которого я никогда не мог понять — она мгновенно ощутила перемену в нём. Он сказал, что не верит ей. Сказал, что она сочиняет. Но она говорила, что так и есть, что она родилась такой и как бы то ни было редко использовала свои навыки. У неё не было такой тяги как у меня, когда я раскрыл свой талант. Она была довольна тем, кем являлась, а перевоплощения тревожили ею. Но ей казалось, что ему нужно знать, поэтому рассказала ему. Она надеялась, что он попытается понять и принять её признание как доказательство любви к нему. Это было ошибкой.

Он отвернулся, будто не в силах глядеть на Льюфар или Уста Мондара, пока это не кончится. – Он так и не стал прежним. Он эмоционально закрылся от неё. Он оставался с ней, был добр и заботился, но говорил, что они никогда об этом больше не заговорят. Он говорил ей, что не хочет когда-либо видеть, как она меняется — ни при каких обстоятельствах. И он заставил её пообещать, что если у них будет ребёнок и обнаружится, что ему передалась её кровь и тот может меняться как она, то она убьёт его.

- Моя мать согласилась со всем кроме последнего. Она сказала, что если у них просто не будет ребёнка, то проблема и не возникнет. Они проживут жизни как бездетная пара. Этих заверений хватало на какое-то время, но потом она забеременела мной. Мой отец вновь сказал ей, что должно случиться, если я буду подобен ей. Он заставил её пообещать сказать ему, если она что-то заметит. Он наблюдал за нами обоими.

- Почему твоя мать не ушла от него? – Спросила Льюфар. – Она ведь могла, так ведь? Почему оставалась?

Он немного подумал над этим. – Она не говорила об этом, но однажды сказала, что не может представить жизни без него. Не думаю, что мысль бросить его когда-нибудь приходила ей на ум; он был слишком важен для неё. Намного важней, возможно, чем я. Поэтому она оставалась, заботясь о нём, присматривая за мной, надеясь, что сможет удерживать всё в равновесии.

Последовала длительная тишина. Казалось, Имрик лишился слов. Льюфар терпеливо ждала продолжения, но когда его не последовало и стало казаться, что его и вовсе может не быть, то сказала: - К чему всё это ведёт? Какое значение имеет эта история к тому, о чём я попросила? Как это объясняет то, что тебя так сильно сдерживает в помощи?

Глаза другого сместились, снова встречаясь с её, и он сморщился. – Может никак. – Он вздохнул. – Будет лучше, если я расскажу, как кончается история. Думаю, что в этот момент ты должна понять то, что может случиться, если я помогу тебе.

Она ощутила, как он собирается с духом, и поняла, что его рассказ не будет приятным. Она слышала откровенную боль в его голосе, чудовищную печаль и сожаление. Какова бы ни была причина, для него это чрезвычайно сложно.

- Тебе не нужно объяснять что-либо, чего ты не хочешь, - вдруг сказала Льюфар. – Мне нужно знать только одно. Поможешь ли ты мне не взирая на риск для нас обоих?

Он посмотрел на неё так, как мог бы на какую-нибудь диковину. Тощие, резкие черты отвердели словно железо. – Пойдёт на пользу, если ты будешь понимать, почему на этот вопрос не так просто ответить.

Он слегка выпрямился, равняясь на неё. – Мой отец прознал про меня. Про то, что я такое. Не знаю как; я так я не выяснил этого. Но он узнал. Он повздорил с матерью. Меня не было, когда это случилось. Полагаю, она пыталась угомонить его, заставить понять. Но тогда он был не способен на рациональное поведение, сходя с ума от того, что считал непростительным актом предательства. Он реагировал инстинктивно, ведомый страхом, ненавистью и своими личными демонами. Он убил её. Должно быть, она не ожидала этого. Иначе бы смогла предотвратить это; могла бы остановить его. Но она умерла в нашем доме, не так далеко от входа. Думаю, он хотел, чтобы я нашёл её, как войду. Его желание исполнилось.

Он сделал глубокий, успокаивающий вздох. В его глазах были слёзы. – Он говорил, что это моя вина. Что это я вызвал это. Ей пришлось умереть, потому что её кровь порчена. Как и моя. Перевёртыши, плюнул он мне. Дикарские духи. Звери. Мы всё одно, мерзости по природе. Моей матери не стало; я следующий. Его долго в том, чтобы проследить это.

- Это были последние слова, которые он произнёс. Он ринулся на меня с ножом. Он был куда больше меня, но я был готов. Сейчас я мог меняться мгновенно. В своей ярости от содеянного им, в своей ненависти к его презрению, я стал чем-то настолько ужасным, что он съёжился подле меня в рыданиях. Но этого было недостаточно. Я сцапал и прикончил его в соответствии с тем, каким животным я стал. Я кромсал его, пока не осталось ничего опознаваемого.

Он тихо посмеялся, и звук был неприятен — реакция настолько неожиданная, что Льюфар забеспокоилась. Но его смех был коротким и горьким с примесью сожаления и печали, и когда наконец стих, то был больше похож на болезненное стенание.

- Тогда я убежал. Поступок труса, но мне было девять и у меня не хватало смелости на что-либо ещё. Думаю, что в деревне все посчитали, что меня унесли и порвали на куски как моего отца. Я бежал и никогда не оглядывался. В последствии, спустя годы, я прожил жизнь, которую не пожелал бы человек в здравом уме. Не знаю, как я выжил. В итоге я понял, насколько всё плохо, поэтому нашёл дорогу сюда, к друидам, разыскивая магическую помощь и их целительные способности. К счастью, они вняли мои мольбам. Они вылечили меня, предоставив мне средства справляться с тем, кем я стал. Лекарство уже было частью того, кто я есть, и теперь, неожиданно, это стало моей нитью к разумности.

Он снова остановился, и она сказала: - Я не понимаю. О какой нити мы говорим?

- Нити, которая свяжет нас, девочка, если я соглашусь помочь. Нить, которая должна уберечь нас обоих, предоставив мне страховочный трос. Ты будешь в опасности с того момента, как я соглашусь помогать и ты согласишься на условия, требующиеся для моей помощи.

Он встал. – Не думаю, что нам нужно говорить об этом дальше, пока я не взгляну на место, где забрали твоего друга.

- Это значит, что ты всё-таки подумываешь помочь мне?

Он противоречиво потряс головой. – Это значит, что я совершаю небольшой шажок к решению, соглашаясь поглядеть, можно ли что-то найти. Пока что довольствуйся этим. Теперь же, не хочешь показать, где это случилось?

Он хотела, конечно же. Внутри неё расцвёл внезапный прилив надежды. Ложный или нет, она выяснит это.

Секунды спустя они оказались за дверью, перевёртыш и она — странная парочка, собирающаяся стать ещё странней.

Уст Мондара остался позади, наблюдая за их уходом, раздумывая над тем, что же он наделал.