Генерал стоял у входа в палатку и смотрел то на рабочих, вскрывавших могилы, то на сгущавшийся над плоскогорьем туман. Иногда он опускался так низко, что казалось, касается верха палатки.

У кладбища не было четких границ. Ручьи, словно змеи, извивались вокруг него, старясь откусить побольше земли и унести ее с собой вниз, в долину. Благодаря воткнутым в землю флажкам издали было видно, где проводились раскопки. Время от времени все собирались вокруг одной из ям, и это означало, что найден еще один солдат. Кто-нибудь из рабочих, обычно самый молодой, бежал за дезинфектантом, а еще один спешил к грузовику за мешком. Генерал ясно представлял, как эксперт, склонившись сейчас над костями, измеряет их, а священник отмечает крестиком имя солдата в списке. Если результаты измерений не совпадали с данными, указанными в списке, возле крестика появлялся знак вопроса.

Если группа, собравшаяся вокруг останков, сразу не расходилась, у генерала возникало ощущение сосущей пустоты под ложечкой. Значит, они измеряют останки еще раз. Значит, в списке добавится еще один знак вопроса.

Затем рабочий, бегавший к грузовику, возвращался с прозрачным мешком, голубым нейлоновым мешком с белыми полосками и черной лентой, производства фирмы «Олимпия», изготовленным по специальному заказу. Эксперт, зажав в длинных пальцах пинцет, опускал медальон в металлическую коробку.

Однажды нас проверили, у всех ли целы медальоны. Кто-то донес, что он свой выкинул. Где у тебя медальон? — спросил его лейтенант, когда он расстегнул гимнастерку и обнажил грудь. Не знаю, ответил он, потерялся. Потерялся? А мне сказали, что ты сам его выкинул. Сволочь. Сдохнешь как собака, и никто даже твой труп не опознает. А отвечать за всё нам. Марш в карцер, заорал он. Через два дня ему выдали новый медальон.

Когда толпа расходилась, это означало, что останки уже покоятся в нейлоновом мешке, на котором написано имя солдата и порядковый номер по списку. Рабочий, принесший мешок, уносил его обратно в грузовик, теперь уже наполненным.

Издали вновь доносились удары рабочих по влажной земле, ритмичные, утомительные. От этих звуков генерала клонило в сон. Интересно, кто он, этот солдат, которого сейчас нашли? — спрашивал себя генерал каждый раз, когда все собирались у одной из могил. И всякий раз ему вспоминалось множество мрачных лиц, там, далеко, у него дома, в гостиной в те дождливые дни после его возвращения с курорта. Все посетители рассказывали о своих родственниках, кто-то вкратце, кто-то более подробно. У некоторых были с собой кипы фотографий, совершенно ненужных, детских, свадебных, или фотографий с друзьями в таверне. Другие приносили пачки писем, а у кого-то не было ничего, кроме короткой телеграммы от военного министерства.

Генерал плотнее запахнул шинель и посмотрел на северо-восток. Памятник стоит там, сказал он себе. У развалин, там, на перекрестке двух дорог, где журчит поток воды, падающей с запруды заброшенной мельницы.

Когда туман начал рассеиваться, ему показалось, что памятник вот-вот откроется взгляду, высокий и узкий, облицованный плитками белого камня, а за ним — стены разрушенного дома, развалины, груды черных камней и дальше, на околице села, сгоревшая, заброшенная мельница с журчащим ручьем, лишь его нельзя было сжечь и уничтожить. На фронтоне памятника было высечено неровными буквами: «Здесь прошел недоброй памяти „Голубой батальон“, который сжег и утопил в крови это село, убил женщин и детей, а мужчин повесил на телеграфных столбах. Народ воздвиг этот памятник, чтобы увековечить память о погибших». Новое село отстроили ниже, и только столбы, старые, снизу вымазанные смолой, некоторые — с дополнительными опорами сбоку, те самые столбы, на которых полковник Z. собственноручно, как рассказывали, вешал людей, стояли на прежних местах, одни выше, другие ниже, и провода уходили в бесконечность.

Но и телеграфные столбы окутывала белая пелена тумана, и в той стороне ничего не было видно. Казалось, на памятник, на телеграфные столбы, на старую мельницу и на полуразрушенные стены набросили белое полотно, словно перед торжественным открытием.

— Вы простудитесь, — сказал священник, входя в палатку. — Воздух очень сырой.

Генерал тоже зашел внутрь. Пора было обедать.

— Ну, как дела?

— Хорошо, — ответил священник. — Если завтра начнут работать наемные из заречного села, то думаю, через четыре дня отправимся дальше.

— Наверняка придут все, кроме женщин, которые считают грехом раскапывать могилы.

— Может быть, они тоже придут. Возможно, такая работа приносит им тайное удовлетворение.

— Вряд ли, — сказал генерал. — Кто может испытывать удовольствие, раскапывая могилы?

— Для них это своего рода запоздалая месть.

Генерал пожал плечами.

— Кроме того, это выгодное занятие, — продолжал священник, — мы хорошо платим, и всего за несколько дней работы крестьянин может купить небольшой радиоприемник. Они очень любят слушать радио.

— Я это заметил, — сказал генерал, зевнув. — Палатка эта уже опостылела, — добавил он через некоторое время.

— С каждым днем становится все холоднее. Надеюсь, мы в последний раз ставим палатку в такой местности.

— По-моему, есть еще одна точка, высоко в горах, возле стратегического шоссе, теперь заброшенного.

— Да?

— Там похоронены солдаты, охранявшие дорогу или мост, не помню точно, — сказал генерал. — Я подумываю, не оставить ли их на следующее лето. Кто же суется в горы в это время!

Снаружи послышался шум мотора. Священник вышел посмотреть.

— Что там? — спросил генерал, когда священник вернулся.

— Ничего, — сказал тот. — Привезли новые баллоны с дезинфектантом.

Генерал достал термосы. В молчании они пообедали сухим пайком, и генерал улегся на раскладушку. Священник открыл книгу и стал читать.

Книга, пробормотал генерал, словно увидел что-то необычное. Он и сам предпринимал попытки читать, но это оказалось просто невозможно. Возьми с собой несколько книг, предложила ему жена в последний день. Только что-нибудь развлекательное, несерьезное. Любовные романы? — спросил он со смехом. А почему бы и нет, ответила она. Мрачного у тебя и так будет сколько хочешь.

Что же, черт побери, было у него со вдовой полковника? — спросил он себя, разглядывая профиль священника и его мягкие, без малейших признаков седины волосы.

И красотка же она была! — он заложил руки за голову и разглядывал наклонную крышу палатки, по которой снова забарабанили капли дождя.

Небо было голубым-голубым, подумал он, и она была так прекрасна под этим небом, что хотелось спросить с невольным раздражением: ну для чего нужны такие красивые женщины?

Казалось, все это происходило давным-давно, а вовсе не в августе этого года, в один из тех чудесных вечеров, когда солнце краснеет, как огромный усталый глаз, и над горизонтом начинают дрожать первые вечерние тени, легкие и неясные. Набережная была полна гуляющими. Вся их компания сидела на террасе большого отеля и любовалась заходящим солнцем, лодками и чайками, покачивавшимися на волнах. В сумерках, когда вспыхивали огромные неоновые вывески отеля и дансингов, они вставали и шли гулять по берегу вместе с детьми или садились на скамейки у самой воды.

В тот вечер на террасе было много народа, бутылки, пронизанные лучами солнца, сверкали и переливались пурпурным цветом. О чем они говорили? Он уже не мог припомнить. Это был один из тех разговоров, что начинаются с утра и продолжаются до ночи и после которых не остается ничего, кроме пустых бокалов на столе.

Когда они вот так сидели, он почувствовал, что за соседним столиком кто-то его упорно разглядывает. Он медленно повернулся и впервые увидел ее глаза, затем заметил глаза какой-то старухи и еще чьи-то. Там, кажется, что-то сказали в его адрес, покивали и снова уставились на него в упор, а женщина слегка улыбнулась. Затем неожиданно один из мужчин встал и подошел, явно волнуясь.

— Господин генерал!

Так он впервые познакомился с семьей полковника Z. Они приехали на курорт специально, чтобы встретиться с ним. Молодая красивая вдова, мать-старушка и два кузена. Они искали его.

— Мы узнали, что именно вам поручили эту деликатную и святую миссию, — сказала старая дама, — и мы счастливы познакомиться с вами.

— Для этого мы и приехали.

— Мы искали его всю войну, — продолжала старуха. — Трижды мы посылали людей, чтобы его найти, и трижды они возвращались с пустыми руками. Четвертый нас обманул, взял деньги и скрылся. Когда мы услышали, что туда поедете вы, у нас снова затеплилась надежда. О, мы очень надеемся на вас, сын мой, очень надеемся.

— Я постараюсь, госпожа. Сделаю все возможное.

— Он был такой молодой, такой замечательный, — сказала старуха, и глаза ее наполнились слезами. — Все говорили, что он станет гением в военной области. То же самое повторил и военный министр, когда приехал к нам в дом с соболезнованиями. Он сказал, что это большая потеря, очень тяжелая для всех потеря. Но он был моим сыном, и больше всех горевала я, прости, Бети. Ты, конечно, тоже, дорогая. Ты сохранила ему верность, оказалась достойной его. Помнишь, когда он приехал из Албании в отпуск на две недели? Всего на две недели, и вашу свадьбу пришлось справить второпях, потому что времени совершенно не было. У него было такое важное задание, что он не мог покинуть больше чем на две недели эту проклятую страну. Ты помнишь, Бети?

— Да, матушка, помню.

— Помнишь, как ты стояла у лестницы и плакала, пока он надевал мундир, а я пыталась успокоить тебя, да и себя саму тоже, и вдруг позвонили из военного министерства? Самолет вылетал через полчаса, и он сбежал по ступенькам, поцеловал тебя и меня и исчез. Ох, простите, — сказала старуха, — простите, что я все болтаю, я так сентиментальна, — и смахнула слезу. — Я всегда была такой.

В последующие дни они еще больше сдружились, и семья полковника присоединилась к их компании. Они ходили вместе играть в теннис, купаться, кататься на лодках, вместе проводили вечера в дансингах на берегу. Жене генерала не понравилось новое знакомство, но виду она не подавала. Ей не нравилось, что он часто прогуливался с Бети вдоль берега моря, не нравилось, как он вел себя в ее присутствии. Хотела бы я знать, о чем ты с ней так долго разговариваешь? О полковнике? А почему бы и нет? Когда старуха целыми днями только о нем и твердит, это я еще могу понять, а она… Нехорошо так говорить. У них общая беда. Они попросили меня оказать им услугу. Нужно отнестись к этому по-человечески. Ах, по-человечески… Я не понимаю твоей иронии. И вообще, я считаю иронию совершенно неуместной, когда речь идет о таких вещах, о смерти. Ну довольно. Всей этой чрезмерной страсти к погибшему двадцать лет назад мужу, с которым она жила всего две недели, есть одно простое объяснение… Да ладно, знаю я, что ты хочешь сказать: богатство старухи графини, наследство. Хватит, я не хочу больше это слушать. Мой долг — найти и привезти останки полковника. Ни о чем другом я и знать не хочу.

Затем Бети неожиданно исчезла на пару дней, а когда вернулась, он заметил, что взгляд ее стал холодным и усталым.

— Куда вы исчезли? — спросил он ее, встретив возле отеля. Она была в купальнике и в темных очках от солнца, закрывающих пол-лица. Он заметил, несмотря на ее загар, что она покраснела, назвав имя священника.

Она стала рассказывать, что свекровь хотела непременно лично попросить священника за своего сына и как она нашла наконец его по домашнему адресу, и свекровь успокоилась и…

Он ее не слушал. Словно оцепенев, он смотрел на ее почти обнаженное тело и именно тогда впервые спросил себя: что позволял себе с ней священник?

Затем пролетело еще много солнечных дней, и старая мать полковника по-прежнему рассказывала о добродетелях сына, который был надеждой всего военного министерства, и о древности своего рода, а Бети время от времени исчезала с курорта и, когда возвращалась, выглядела усталой и холодной, и он опять задавал себе все тот же вопрос.

Компания их по-прежнему сидела днем на просторной террасе отеля, они пили прохладительные напитки, а киноактриса, их недавняя знакомая, часто говорила ему:

— Вы, господин генерал, кажетесь мне самым странным человеком на всем курорте. На вас словно накинут таинственный покров, и стоит мне только представить, что после всех этих чудесных дней вы поедете туда, в Албанию, собирать убитых, у меня от ужаса мурашки по спине бегают. Вы мне напоминаете героя баллады одного немецкого поэта, которого мы проходили в школе, я, правда, не помню его имени. Вы точь-в-точь как герой этой баллады, который встает из могилы и скачет при лунном свете. Иногда я боюсь, что вы ночью постучите ко мне в окно. Нет, это просто ужасно!

И он смеялся, думая о своем, остальные восхищались закатом, а старуха, мать полковника, повторяла одно и то же:

— Как он любил все прекрасное в этом мире! — и утирала слезы.

Бети была все такой же прекрасной и загадочной, как и раньше, а небо — таким же голубым, и только на горизонте время от времени стали появляться тучи, черные дождевые тучи, направлявшиеся на восток, в сторону Албании…

Генерал встал. В палатке никого не было. Дождь больше не стучал по крыше, и, похоже, снаружи возобновились раскопки. Он вышел из палатки и увидел, что вокруг был все тот же сырой туман, покрывавший каменные склоны. Он понаблюдал за воробьями, порхавшими у самой земли, затем ему показалось, что туман стал сползать на северо-восток, туда, где должны были находиться памятник и старые телеграфные столбы с исчезающими в бесконечности пространства проводами.