Я решил в 11 лет на античность в Оксфорд не поступать.

Сибилла спросила, куда делся мой скейтборд. Я вспомнил долгую череду захлопнутых дверей, дом на продажу, высокую траву. Понимал, что не смогу туда вернуться. Сказал, что скейтборд украли. И что это не важно. Я все думал о мальчике, который мне не брат.

Я думал об узниках судьбы, у которых не было надежды на удачу.

Я подумал: Да на что мне вообще СДАЛСЯ отец. Так я могу приходить и уходить, когда заблагорассудится. Иногда мне попадался муниципальный автобус, у которого сзади сообщалось: САУТУОРК: МЫ СЕРЬЕЗНО ОТНОСИМСЯ К ПРОГУЛАМ, и я шел на север через мост Тауэр в Сити, где к прогулам относились несерьезно. Какой отец станет с этим мириться? Надо перестать, пока счет в мою пользу.

Я бросил спать на полу. Бросил есть кузнечиков au gratin[116] с соусом из жареных мокриц. Сибилла все спрашивала, что не так. Я говорил, что все так. Никогда ничего не изменится – вот что не так.

Я решил заняться чем-нибудь таким, чего Хью Кэри в 11 лет не делал. Можно проработать «Конспекты Шома» по преобразованию Фурье – Сиб говорила, в школе его не преподают. ХК, наверное, вообще этого не учил. На всякий пожарный можно еще лагранжиан. И еще, пожалуй, преобразования Лапласа.

Сибилла печатала «Любителя тропических рыбок». Никто не помчит меня галопом по монгольским степям. И в ближайшее время не возьмет на Северный полюс.

Как-то раз мы с Сибиллой отправились в «Теско».

Ослепительный белый свет безжалостно бил с потолка, точно полуденное солнце в пустыне над Французским иностранным легионом; жестокое пустынное сияние блестящих полов резало глаза.

Мы медленно шли по проходу с крупами.

По сторонам вздымались огромные коробки кукурузных хлопьев и отрубей; когда мы добрались до мюсли, из-за поворота вывернула тележка, управляемая толстой женщиной, а следом появились трое толстых детей. Один плакал в толстый кулачок, двое дискутировали о «Фростиз» против «Брэкфест боулдерз», а женщина улыбалась.

Она пошла по проходу, и Сибилла застыла у тележки, неподвижная, как коробки хлопьев на полках. Глаза у нее были как черные угли, кожа – как бледная и грязная густая глина. По молчанию ее, по черному пристальному взгляду я понял, что эту кроткую толстуху Сибилла надеялась больше никогда в жизни не встречать.

Тележка, женщина и дети приблизились, взгляд женщины вдруг скользнул прочь от коробок, и с кротостью смешалось радостное удивление.

Сибил! воскликнула она. Ты, что ли?

Очевидно, что она знала Сиб немногим лучше, чем ее имя. Человек, хорошо знающий Сибиллу, ни за что не начнет разговор столь беспрецедентно слабоумным замечанием.

Сиб молча смотрела на нее.

Это я! сказала женщина. Я, наверное, сильно изменилась, прибавила она, комически кривясь. Дети! прибавила она.

Мокрый кулачок оторвался ото рта, глазки узрели коробку, на которой разноцветные мультяшки поглощали рисованный продукт.

Я хочу «Медового монстра», взвыло дитя.

Ты в прошлый раз выбирал, сказал второй ребенок с очевидной Schadenfreude[117], и вспыхнул спор касательно претензий двух других на право выбирать в текущую неделю.

Теперь двое рыдали в пухлые пальчики, а один орал.

Женщина без особого успеха попыталась восстановить порядок.

А это твой малыш? бодро осведомилась она.

Сибилла по-прежнему молчала, крепко сжав губы.

Если бы женщина была способна к мышлению, что, впрочем, еще не доказано, ее спутникам мысли ее были явно темны. Я видел, как мысли Сибиллы золотыми рыбками в аквариуме кружат у нее в голове. Наконец она заговорила.

Женщина в ужасе обернулась на свою малолетнюю свиту и тотчас вздохнула с облегчением: очевидно, что они ни слова не поняли.

Конечно, у каждого свой крест, весело сказала она.

Сибилла вперила горящий взор в банку запеченной фасоли.

А твоего мальчишечку как зовут? спросила женщина.

Его зовут Стивен, после секундного колебания ответила Сиб.

На вид умненький, сказала женщина. Фелисити, перестань! Мики, я кому сказала?

Он способен к логическому мышлению, сказала Сиб. В результате чего выглядит исключительно разумным. Беда в том, что большинство людей алогичны по привычке, а не по глупости; они, скорее всего, легко достигли бы разумности, если б их учили как полагается.

Значит, все к лучшему! сказала женщина. Как бы ни было трудно, кто знает, может, за углом нас ждет счастье.

Или наоборот, сказала Сиб.

Будем надеяться на лучшее.

И снова Сибилла промолчала.

Дети опять поругались. Женщина кротко призвала их прекратить. Они пропустили ее призыв мимо ушей.

Она кротко глядела на них, и губы ее слегка кривились.

Сиб посмотрела на нее с бесконечной жалостью, будто недоумевала, какая смерть хуже той жизни, что привела эту женщину в картонный каньон с хлопьями. Тихонько сказала мне:

Людо, забери Маленького Принца.

И что с ним делать? спросил я.

Купи ему шоколадку, сказала Сиб, порылась в сумке и вручила мне фунт. Купи им всем по шоколадке. Уведи их.

Я повел их по проходу. Сворачивая за угол, увидел, как Сиб положила руку на толстое плечо; теперь уже толстуха рыдала в мокрый кулак.

Один ребенок был моих лет. Он спросил, в какую школу я хожу. Я сказал, что не хожу в школу. Он сказал, что все должны ходить в школу. Я сказал, моя мать считает, что мне нужно выявить сферу моих интересов и пойти сразу в университет, хотя, вероятно, студентов я сочту весьма незрелыми.

На этом разговор увял. Мои спутники поглощали шоколад; поглотив, снова ринулись в бой.

Тут от кассы подошли Сибилла с женщиной.

Сиб говорила Я просто говорю если вообразить общество лишенное представлений о том какое нам уготовано место, крайне МАЛОВЕРОЯТНО, что мы приговорим себя к плюс-минус 16 годам абсолютной экономической зависимости от людей, чья разумность не гарантирована, и крайне ВЕРОЯТНО, что нам потребуется общество, где

Женщина тихонько посмеивалась.

Плохо скрывая ужас, Сибилла воззрилась на исшоколадленную кодлу, каковая теперь, канюча, окружила тележку.

Женщина кротко улыбнулась.

Мики, не надо! Фелисити, я кому сказала? начала она…

и умолкла. Она глядела на «Конспект Шома» по преобразованию Фурье, который я прихватил, чтоб не скучать.

Она сказала В какой он школе?

Сибилла сказала, что я учусь дома.

Тут женщина уставилась на меня, тут она уставилась на Сибиллу, словно узник судьбы, пред которым замаячила надежда на помилование. Она сказала Ты что, учишь его сама! Это же потрясающе!

и она сказала А может… ты бы мне так услужила… ты не поможешь Мики? Он очень умный, тут вопросов нет, но у него проблемы, а в школе всем до лампочки.

Услужение не обещало ничего хорошего, и женщина, конечно, затем сказала Неформально.

Сибилла бормотала Но ведь ты же

Женщина сказала У меня ведь еще двое

Сибилла сказала Ну

Мы несли домой недельный запас провианта.

Я сказал: Кто это такая?

Сибилла сказала, что она

Она сказала: Она однажды спасла мне жизнь.

Она сказала: Разумеется, поменяйся мы местами, благодаря мне она сохранила бы себя для того, что, как показали события, ей предстояло.

Она засмеялась и сказала: Напоминает тот кусок из Ренана!

Она нахмурилась, и я решил, что кусок из Ренана она не вспомнит. Она сказала: Арийские языки обладают великим преимуществом глагольного спряжения, этим изумительным инструментом, глагольным спряжением, этим изумительным инструментом, этим изумительным инструментом метафизики… Арабы, отставшие на полтора тысячелетия из-за несовершенства наклонений и времен…[119]

и она сказала ce merveilleux instrument, ce merveilleux instrument

и вдруг засмеялась и сказала Интересно, как это будет по-арабски!

Я сказал: Что по-арабски?

Сиб сказала: Разумеется, поменяйся мы местами, благодаря мне она сохранила бы себя для того, что, как показали события, ей предстояло.

Она сказала: Давай на иврите и по-арабски, посмотрим, прав ли он! Ты на иврите, я по-арабски…

и она сказала лау[120]…

Я сказал: Как она спасла тебе жизнь?

Сиб сказала, что толком не знает, она была без сознания, но, насколько она поняла, эта женщина в последнюю минуту вызвала скорую.

Я сказал: Откуда ты знаешь про падежные окончания?

Сиб сказала: Какие падежные окончания?

Я сказал: Потерянного безмолвного племени, в книжке про это нет

Сиб сказала: лау…

Я сказал: И про шахматы в книжке нет

Сиб сказала: Сегодня Роберт Донат по телевизору, да?

Я сказал: Тебе ХК рассказал после семинара?

Сиб сказала: У Ренана загадочно. Мне-то кажется, греческих философов сложнее переводить на латынь, чем на арабский. Надо вот как: сравнить латинский перевод, скажем, Платона, с переводом на арабский и, может, что-нибудь из Маймонида на схожую тему, и посмотреть, где громоздче.

Я сказал: Шахмат

Сиб сказала: Ой, Людо, гляди, «Жареные куры Иллинойса»!

Я сказал: в книге нет

Сиб сказала: Можно пойти на факультет стран Азии и Африки и поработать там

Я сказал: ФСАА меня не пустит

Сиб сказала: Объяснишь, что у тебя задание для школы

Она сказала: + если я четыре часа попечатаю «Любителя тропических рыбок», успеем посмотреть Роберта Доната в 21:00. А ты поработаешь над Платоном, подготовишься к работе в ФСАА.

Я сказал: Ты правда будешь учить Маленького Принца?

Она сказала: Принц без нищего, ума с гулькин нос. Это меня доконает, но деваться некуда.

Актер Роберт Донат снимался мало. «39 ступеней», где он убегал по пустошам и прыгал с поездов и на поезда; «Сын Уинслоу», где он играл харизматичного, неоднозначного и высокооплачиваемого судебного адвоката. В «Графе Монте-Кристо» он бежал из замка Иф. В «Цитадели» он играл харизматичного врача, который отрекся от своих идеалов. В «Молодом мистере Питте» – харизматичного политика. Был еще «До свидания, мистер Чипс»[121], где он играл застенчивого директора школы, который вечно рассказывает одни и те же анекдоты. Сиб говорила, есть и другие фильмы, но так их и не вспомнила. Ни один из них в тот вечер не показывали. По четвергам в 21:00 по телевизору был астроном, лауреат Нобелевской премии и двойник Доната Джордж Сорабджи. Иногда он прыгал на веревочную лестницу, выброшенную из вертолета, иногда расхаживал туда-сюда, сверкая глазами, и разъяснял принцип Паули или значение предела Чандрасекара.

Сорабджи говорил, если спрашивали (и если не спрашивали, все равно говорил), что он потомок наркобарона. Прадед его был бомбейским парсом и сколотил состояние в основном на торговле опиумом. Был отнюдь не изгоем общества, но столпом, известным филантропом, застроил Бомбей школами, больницами и уставил отвратительными скульптурами. Сорабджи утверждал, что аналогичные блага, только обширнее, неизбежно принесет легализация наркотиков, которые следует обложить высоким налогом, а пойдет он на оплату школ, больниц и неприлично дорогих телескопов.

Газетные разделы читательских писем были забиты пылкими беседами Сорабджи с представителями общественности по вопросам легализации наркотиков, астрологии как псевдонауки, решительной ничтожности нашего национального наследия в масштабах Вселенной + следующего отсюда немедленного перераспределения средств на оплату неприлично дорогих телескопов; также обсуждался широченный спектр других вопросов, по которым у Сорабджи водились стойкие убеждения. Роберт Донат в режиме «Сына Уинслоу» выступал, к тому же, по радио и по ТВ. Наконец, он лауреат Нобелевской премии, о чем, пожалуй, следовало упомянуть пораньше.

Сорабджи получил премию вместе с тремя другими людьми; премия эта была по физике, потому что нобелевки по астрономии не дают, и те, кто в курсе, говорили, что астроном он блестящий, однако премию получил не за то, в чем ярче всего блистал.

Ярче всего он блистал, строя математические модели черных дыр, а премию получил за «Колосса», многоволновой астрономический спутник, который без Сорабджи не сошел бы с чертежной доски и уж тем более не оторвался бы от земли. Сорабджи выбил неприличные суммы из США, ЕС, Австралии, Японии и кучи других государств, которым прежде и в голову не приходило финансировать спутники, и помог сконструировать передовые телескопы, в результате чего неприлично затратный проект в пять потрясающих раз превысил запланированный бюджет. Затем спутник вышел на орбиту, и данные, полученные с него за три года, перевернули наши представления о квазарах, пульсарах и черных дырах.

Сорабджи интересовался тем, что вгоняло в тоску 90% населения страны, и придерживался твердых убеждений, с которыми 99% населения страны твердо не соглашалось, но никто его за это не корил. Одни говорили говорите что хотите, но ему хватает смелости отстаивать свое мнение, другие говорили говорите что хотите, но намерения у него благие. Говорили, что он жизнь отдаст за друзей. Однажды Сорабджи спас другу жизнь, когда они поехали в обсерваторию Мауна-Кеа, на вертолете полетели над действующим вулканом и упали в кратер, и он спас члена своей команды, угандца из племени ланго, помещенного под домашний арест Иди Амином, – под ураганным огнем перевез его через границу в Кению.

Сорабджи возник на радарах британской общественности из-за программы «Математика – универсальный язык». 99,99% британской общественности математикой не интересовались, но заинтересовалось, узнав, что Сорабджи успешно обучил математике мальчика из амазонского племени, хотя они говорили на разных языках, и что Сорабджи чуть жизнь не положил за друга.

Сорабджи ехал на конференцию по пульсарам в Сантьяго, и тут из-за какой-то поломки самолет совершил незапланированную посадку в Белене. Сорабджи сел на местный самолетик; тот упал в чаще амазонских джунглей, пилот погиб, Сорабджи спасло местное племя, однако в джунглях он застрял на полгода.

Ночами он глядел с поляны в блистающее южное небо и думал о том, как все далеко, как долго к нему добирается свет и как мало человеку выпадает времени наблюдать прибытие этого света.

Он разбрасывал мягкую грязь по земле перед хижиной и работал над математическими задачами, потому что больше заняться было нечем.

Как-то раз подошел местный мальчик и, похоже, заинтересовался.

Сорабджи подумал: Какой кошмар! Вдруг он прирожденный математик, а родился в обществе, где математики нет! Выучить язык местных Сорабджи не собрался, но подсознательно чуял, что сильно дальше четырех на этом языке не посчитать. Вообразите гения математики, рожденного в окружении языка, на котором бывает один жареный муравей, два жареных муравья, три жареных муравья, четыре жареных муравья, куча жареных муравьев, много куч жареных муравьев, много-много-много… Подумать страшно.

Разровняв грязь, Сорабджи скрипнул зубами и обратился к основам. Положил камень в грязь, внизу написал: 1. Положил два камня в грязь, написал: 2. Положил три камня в грязь, написал: 3. Четыре камня: 4. Ики-го-э (или Пит, как звал его Сорабджи) присел на корточки; Сорабджи не понял, удивился ли Пит, когда появилось 5.

Спустя полгода Пит и Сорабджи очутились в тюрьме.

В джунгли прибыл отряд лесорубов. В племени убили пару человек, остальные разбежались кто куда, а Сорабджи по следам грузовиков устремился к цивилизации. Пит пошел за ним. Они добрались до деревушки в чаще джунглей, и Сорабджи отправился на поиски телефона. Телефон в деревушке был один, в здании под названием Polícia; Сорабджи зашел, и его мигом арестовали.

Через пять дней беленский британский консул полетел вверх по Амазонке до Манауса, а затем, одолжив «лендровер», направился в глубь континента.

Беленский британский консул обожал Бразилию. Обожал язык; обожал музыку; обожал эту дикую варварскую страну; обожал этот народ. Ложка дегтя состояла в том, что страна не закрывала границы для британцев, прибывающих не по государственным делам. На его взгляд, британцы не были отважнее прочих наций; они просто бесконечно верили в могущество своего консула, и они верили бы небезосновательно, выдели МИД в его распоряжение, к примеру, небольшую личную армию и взяточный фонд на несколько миллионов, однако они чрезмерно переоценивали то, чего возможно добиться на небольшие деньги из чрезвычайного фонда и скромные дотации на развлечения. Чего они от меня ждут? кипел он; «лендровер» скакал и трясся по рытвинам под рефрен Они что, сбрендили – я-то что тут могу?

Под вечер он прибыл в городок лесорубов. Тотчас направился в Polícia, был препровожден в тюрьму и чуть не сблевнул.

Снаружи градусов 100; в тюрьме хуже. В камеру, где смогли бы вздохнуть десять человек, набилось двадцать.

Надзиратель прохрупал сапогами по тараканам и указал на Сорабджи.

Волосы у Сорабджи отросли и свалялись, борода ничем не лучше. Он полгода прожил под тропическим солнцем и загорел до черноты. Уже через неделю от одежды его невыносимо воняло; он стал носить рубашку вместо набедренной повязки, по местному обычаю. Сорабджи не раз говорил, что бедный консул проехал сотни миль в глубь континента, дабы спасти британского гражданина, а нашел Ганга Дина[122]. Набедренную повязку пошили на заказ в «Гивз и Хоукс», но при беглом осмотре это было незаметно.

Как любезно, что вы приехали, учтиво сказал Ганга Дин. Я так рад, что вы сюда выбрались.

А затем, поскольку этот вопрос мучил его не первый месяц: Вы случайно не знаете, с выбросами микроквазаров куда-нибудь продвинулись?

Консул ответил, что у него таких данных нет. Затем представился.

А вы кто?

Я Сорабджи, сказал Ганга Дин. Джордж Сорабджи.

Консул объяснил, что ему требуется какое-нибудь удостоверение личности.

Ганга Дин объяснил, что летел на самолете, который упал в джунглях, и паспорт его сгорел дотла. Посоветовал консулу позвонить его, Сорабджи, руководителю в Кембридж, удостоверить личность и выяснить положение дел с выбросами микроквазаров. Потребовал немедленного освобождения и репатриации.

И Пита тоже надо отсюда вытаскивать, прибавил он.

Какого Пита? спросил его спаситель.

Ганга Дин ткнул пальцем в угол.

Что, индейца? спросил консул.

Ну, в индийском посольстве ему вряд ли что-то светит, надменно отвечал Дин. Он с Амазонки.

Простите, но бразильскому подданному я ничем помочь не могу. Если хотите, объясню процедуру ходатайствования…

Сорабджи посмотрел на Пита. Голова у того запрокинулась, глаза закатились. Он скоро умрет, но могло быть лучше. Он, пожалуй, способен прилично сдать экзамены обычного уровня; само по себе, в общем, чудо, но могло быть лучше.

Сорабджи сказал: Он гений математики. Я заберу его в Кембридж.

Консул посмотрел на Пита. Если ты консул, тебе вечно втирают всякую ерунду и ждут, что поверишь, но ничего ерундовее он в жизни не слыхал. Он корректно ответил: Если он бразильский подданный, боюсь, я ничем…

Сорабджи сказал: Ах ты безмозглый. Невежественный. Чинуша.

И еще сказал: В этой камере сидит Ньютон. Если я уеду, ему конец. Если он со мной не поедет, я с места не сдвинусь.

Но что, по-вашему, я могу…

Сорабджи сказал: Есть бумага?

Ему дали листок и ручку, и он написал

1 + 2 + 3 + 4 + 5 + 6 + 7 + 8 + 9 + 10 + 11 + 12 + 13 + 14 + 15 + 16 + 17 + 18 + 19 + 20

и сказал: Вот вам сколько времени надо, чтобы сложить?

Консул помялся…

Этот мальчик, очень веско промолвил Сорабджи, может складывать любые числа от 1 до 500 за 20 секунд.

Консул сказал: Хм.

Сорабджи был зороастрийцем, пусть и не особо верующим, а в школе частенько захаживал в часовню, хотя в это верил еще меньше, и однако сейчас он твердил про себя Умоляю Умоляю Умоляю Умоляю. Умоляю, пусть он не знает про Гаусса умоляю умоляю умоляю умоляю.

Потому что Сорабджи обучил Пита фокусу, который великий математик Гаусс открыл в 8 лет:

Допустим, вы хотите сложить 1 + 2 + 3 + 4 + 5

Прибавьте последовательность чисел наоборот: 5 + 4 + 3 + 2 + 1

Сумма в каждой паре одинакова: 6 + 6 + 6 + 6 + 6

Но это же проще простого! Это же просто 5 × 6, то есть 30.

Значит, сумма первой последовательности – просто 30 разделить на 2, то есть 15!

Если последовательность до 6, сумма в каждой паре 7, то есть итоговая сумма = 6 × 7 / 2 = 21; если последовательность до 7, сумма = 7 × 8 / 2 = 28. Если последовательность до 500, сумма = 500 × 501 / 2 = 250 500 / 2 = 125 250. Проще простого.

Консул смотрел на листок.

Он сказал: Но как это возможно?

Сорабджи сказал: Не верите? Отведите его в кабинет. Запишите сумму, все числа от 1 до 257, от 1 до 366, до любого числа. Он не умеет писать ручкой, вам придется разложить грязь на полу, чтоб он на ней писал. Дайте ему пример, засеките время и проверьте потом на калькуляторе.

Консул сказал: Ну…

Он сходил поговорить с начальником полиции. В бразильской системе правосудия, как правило, не отпускают заключенных, умеющих за 20 секунд складывать числа от 1 до 500, но все равно дело было нечисто, и начальник полиции сказал, что тоже хочет посмотреть. Из камеры привели Пита.

Кратко посовещавшись, решили проверить его на 30. Консул записал сумму на листке, принесли немножко грязи, разложили на полу, вручили Питу листок. 30 умножить на 31 будет 930 разделить на 2 будет 465, и он сел на корточки и записал в грязи 465, а начальник полиции между тем набирал на калькуляторе 17. Начальник полиции добрался до 30. На экране появилось 465.

Начальник полиции и консул уставились на мальчика, и глаза их распахивались все шире, шире и шире.

Попробовали 57, и 92, и 149, и всякий раз история повторялась. Мальчик писал в грязи число, а спустя очень много времени то же число появлялось на калькуляторе.

Консул посмотрел на мальчика и вспомнил великого индийского математика Рамануджана. Позвонил руководителю Сорабджи в Кембридж, и ему подтвердили, что блестящий молодой астроном полгода назад пропал по дороге на конференцию в Чили. Консул повесил трубку и объяснил начальнику полиции, что Сорабджи – блестящий чудаковатый ученый. Отчего и объявился в джунглях в набедренной повязке. Мальчик – его ученик. Начальник полиции глядел на консула не мигая. Консул вежливо, однако твердо осведомился, в чем именно их обвиняют. Начальник полиции глядел не мигая.

Свидетельства о дальнейших событиях разнятся.

Из всего происходящего Пит понимал только числа и потом говорил, что помнит, как складывал числа от 1 до 30, и числа от 1 до 57, и от 1 до 92, и от 1 до 149, и еще помнит, как из рук в руки перешли пять пачек банкнот с числом 10 000.

Консул утверждал, что никакие нарушения места не имели, у МИДа очень ясная позиция касательно взяток, а он, консул, позвонил в Великобританию, побеседовал с руководителем Сорабджи и, естественно, возместил начальнику полиции расходы на международный звонок, а кроме того, велел приобрести одежду, и расходы на нее тоже возместил начальнику полиции, в доказательство чего у него, консула, наличествует расписка.

Начальник полиции подтвердил эту версию.

Какова ни есть правда, Сорабджи вернулся в Великобританию, продал свою историю в газеты, подписал контракт на ТВ, а Пит пошел в Калифорнийский технологический, выучил английский и в итоге увлекся физикой, а с Сорабджи встретился вновь на съемках «Математики – универсального языка».

Британская общественность по большей части не интересовалась математикой, но их интриговал Пит, они все равно включили телевизор и получили первую дозу Сорабджи в действии. Большинство не верило, что Сорабджи обучил амазонского индейца математике с нуля. Сорабджи продемонстрировал свой метод посредством цифр, камней, листьев, сверкающих глаз, красноречивых жестов и без единого английского слова, и общественность изменила мнение. Большинство зрителей слыхом не слыхивали о Гауссе и не больно-то из-за этого переживали. Они смотрели на Сорабджи, и им казалось, что все могло быть иначе. Будь у них учитель, похожий на Роберта Доната, кто знает, каких высот они бы достигли? В конце программы Сорабджи снизошел до английского и сообщил, что индейцы, знающие толк в моде, покупают набедренные повязки в «Гивз и Хоукс», – большинство учителей математики не в том положении, чтобы давать такие советы. Сорабджи даже уговорил людей посидеть неподвижно, изображая единичную окружность на Гауссовой плоскости.

Люди говорили говорите что хотите, а чувство юмора у него есть, и смотрели «Математику – универсальный язык» и «Забавное происшествие по дороге к Солнцу», потому что у Сорабджи было чувство юмора и он походил на Роберта Доната в «Сыне Уинслоу» и «39 ступенях», а не в «До свидания, мистер Чипс».

Сегодняшняя программа началась на стадионе «Уэмбли». Сорабджи стоял посреди поля.

Он сказал какого размера должен быть атом, чтобы мы разглядели ядро? Он вынул из кармана крошечный стальной шарик. Сказал, будь это ядро атома калия, сам атом был бы размером со стадион, и 99,97% его массы приходилось бы на этот крошечный стальной шарик, который весил бы около 105 тонн. Если вам трудно вообразить 105 тонн, сказал Сорабджи, представьте себе примерно 110 «воксхолл-астр»[123].

«Уэмбли» не разрешил нам сгрузить на поле 110 «воксхолл-астр», посетовал он. Но мы все равно подготовились.

После монтажной склейки появилась автостоянка. Стадион маячил на заднем плане. А на переднем возвышался неправильный многогранник из 110 красных «воксхолл-астр» на многоэтажной платформе, которая, похоже, в пять потрясающих раз превысила запланированный бюджет.

Рядом стоял вертолет.

Сорабджи поглядел на конструкцию раза в четыре выше него. В этом примере, сказал он, хорошо то, что мы наглядно представляем себе вес ядра размером со стальной шарик. А плохо то, что мы теряем из виду электроны. Буквально. Электроны у этого 105-тонного ядра весят примерно по 1,5 кг, а чтобы посмотреть, что это такое, нам придется отправиться в Лутон, поскольку у нас первые два электрона – на оболочке в 30 километрах отсюда.

Вертолет завертел винтами и взлетел. Под ним болталась веревочная лестница. Сорабджи прыгнул на нее и полез. Тут у нас поклон «39 ступеням».

Красная конструкция под вертолетом уменьшалась – сначала стала как футбольный мяч, потом как теннисный, потом для гольфа, потом превратилась в крошечную точку и исчезла.

Камера в вертолете созерцала многие мили домов и Сорабджи на веревочной лестнице. Мы эту передачу уже видели, но Сиб сказала, что хочет пересмотреть.

Вертолет пролетел 30 километров и сел в поле под Лутоном. Сорабджи соскочил на землю. Он сказал: Воображать электроны трудно в том числе потому, что у них нет размеров в привычном смысле слова и невозможно точно сказать, где находится электрон в каждый конкретный момент. Тут электрон сильно отличается от вот этого 1,5-килограммового блина из местного спортзала. Однако ядро из 110 «астр» возле «Уэмбли» весит примерно в 72 000 раз больше 1,5-килограммового электрона в Лутоне, и это соотношение очень похоже на соотношение между ядром атома калия с электроном. Сорабджи показал на карте, что вторая оболочка будет в Бирмингеме, а третья в Шеффилде, а четвертая в Ньюкасле, и сказал, что в Бирмингем мы не полетим, а лучше он познакомит нас с мистером Джеймсом Дэвисом из клуба тхэквондо в Данстебле. У мистера Дэвиса черный пояс, четвертый дан; он сейчас одним ударом переломит кирпич.

Кирпич стоял на подставке. Перед кирпичом встал Дэвис. Он поднял руку; он опустил руку; кирпич разломился напополам и упал.

Сорабджи спросил, долго ли этому учатся, и Дэвис ответил, что он изучает боевые искусства всю жизнь, но всерьез проникся лет десять назад.

Он сказал: Я бы не хотел, чтобы молодежь, которая нас смотрит, поняла неправильно, – конечно, тело нужно тренировать, но главное – тренировать ум. Об этом спорте у многих неверное представление, все думают, это когда парни изображают какого-то Брюса Ли, и есть доджаны, где больше ничем и не занимаются, – не буду их называть.

Он сказал: Не хочу вас отвлекать от передачи, и скажу только одно: чем дольше изучаешь боевые искусства, тем менее вероятно, что придется драться, и тем менее вероятно, что окажешься в ситуации, когда драться необходимо. С новичками случается, но чем больше умеешь, тем яснее понимаешь, что к такому мастерству нельзя прибегать бездумно.

Он сказал: Чем дольше занимаешься, тем отчетливее сознаешь, что дело не только в стремлении стать лучше. Новичок хочет научиться побыстрее, рвется к следующему поясу, но настает день – во всяком случае, должен настать день, – когда становишься выше этого. Естественно, мастерство растет, если драться с соперником, который тебе равен или лучше тебя, но вы сами вдумайтесь: если дело только в том, чтобы стать лучше, зачем этот бой тому, кто сильнее? Одно время ровно поэтому я не желал открывать школу. Но со временем понимаешь, что надо помочь молодым, потому я и согласился прийти к вам на передачу. Если вы, нобелевский лауреат, нашли время обучать молодежь, кто я такой, чтоб отказываться?

Сорабджи сказал: Спасибо, что пришли к нам.

Он сказал: Давайте посмотрим еще раз в замедленной съемке, и нам снова показали, как рука поднимается, опускается, кирпич разламывается напополам.

Сиб сказала: А на дзюдо такому учат?

Я сказал, что кирпичей мы не ломаем, дзюдо – это в основном броски и падения.

Сиб сказала: Эх.

Сорабджи сказал: Если расстояние от ядра до ближайшей электронной оболочки – как от 110 «воксхолл-астр» возле «Уэмбли» до 1,5-килограммового блина в Лутоне, и если расстояние между первой и второй электронной оболочкой – как от Лутона до Бирмингема, почему разломить кирпич рукой возможно лишь после десяти лет серьезных умственных и физических тренировок? На атомном уровне и рука, и кирпич – почти сплошь пустоты. Но дело в том, что не материя кирпича отталкивает материю руки. Отталкивание – результат электрического заряда. Без электрического заряда мы бы ходили сквозь стены.

Когда я смотрел передачу впервые, она меня сильно поразила. Но сейчас я вдруг подумал: Погоди-ка.

Я сказал Сиб, что, по-моему, невозможен атом без электрического заряда, а если атом таков, откуда возьмутся стены, и я сказал, может, отправить ему письмо и подписаться «Людо, 11 лет».

Сиб сказала: Если ты считаешь, что он сам этого не понимает, надо, конечно, ему сообщить. Сказала, что имеет смысл подписывать письмо «11 лет», только если в письме ты умнее среднего 11-летки, а если ты совсем ничего не понял, тогда это так себе идея.

Она сказала, он явно пытается довести некий факт до сведения широкой общественности.

Я сказал: Ладно.

Она сказала: Интересно, поздно уже переезжать в Дан- стебл?

Я сказал: Что?

Сорабджи объяснил, что электрон за одну микросекунду облетает ядро миллиарды раз, похоже на пропеллеры вертолета; вот эта скорость электронов и обеспечивает прочность атома.

Сибилла отметила, что Сорабджи в основном самоучка.

* * *

Отец Сорабджи был бомбейским парсом; мать его англичанка. Она познакомилась с его отцом, приехав в Кембридж: ее брат занимался математикой в колледже Троицы и на лестнице познакомил ее с неким человеком. Поначалу у них не сложилось, она что-то сказала про Индию, а ему хватило невоспитанности ответить, что поскольку она и не ступала на индийскую землю, ему крайне любопытно знать, на чем основано ее мнение; потом она говорила, что грубее человека в жизни не встречала. Он вернулся в свою Индию, а ее вывезли в свет, и она жила как обычно, и было ей довольно-таки скучно. Она вообще не дружила с условностями, а тут вбила себе в голову, что должна прокатиться в Индию и посмотреть. Поначалу отец ей запретил, но она отклонила три или четыре предложения руки и сердца, стала выезжать на лошади и скакать через шестифутовые заборы, а когда сломала руку и ключицу, отец сказал, что лучше пусть она, пожалуй, съездит, пока лошадей не покалечила.

Она приплыла в Бомбей, и там все оказалось не так, как она ожидала. «Клуб» не поддавался описанию. Люди тоже. И весьма жарко. Она, конечно, ожидала, что будет жарко, но думала, будет прохладнее. Однако она отыскала человека, грубее которого в жизни не встречала, и на сей раз у них сложилось так, что любо- дорого. Она сказала, что теперь, ступив на индийскую землю, может говорить, что ей заблагорассудится, и он ответил, что счастлив, если она преодолела робость, напавшую на нее в прошлую их встречу. Она съязвила, он нагрубил. Она знала, что он очень умный, один из самых блестящих математиков, каких только знал ее брат, однако, будучи умен и груб, он не был снисходителен. Прочие друзья брата неизменно бывали очаровательны, и всякий раз, с ними поговорив, она мчалась срочно седлать лошадь и скакать через шестифутовый забор. Она в жизни не встречала мужчины, который, открыв рот, не ставил бы под угрозу жизнь лошади.

Они поженились наперекор его родным, и теперь она спрашивала себя, не ошиблась ли. Муж ее был богаче всех ее знакомых, но и работал больше всех, и работа отнимала у него почти все время. Его родные серьезно относились к тому, чего сама она никак не могла воспринимать всерьез. Его мать однажды веско поведала ей о недавнем собрании «Кайсар-и-хинд», единственного индийского отделения «Канадских дочерей Империи».

«Какой кромешный ужас» (единственный здравый отклик на эту историю) явно спровоцировал бы тахикардию. Вивиан пробормотала что-то уклончивое и одним махом допила джин с тоником. Свекровь веско завершила свой рассказ иллюстрацией верности Пограничников британской короне: в заключение собрания они встали и с жаром прокричали «Один флаг, один трон, одна Империя!» Неловко наполнять бокал снова, едва успев выпив первый, но что поделаешь?

Было ужасно, ужасно жарко. Она потеряла троих детей, и они с мужем решили некоторое время больше не пробовать. Потом она снова забеременела, и на сей раз ее немедленно отправили в горы. Всевозможная родня женского пола предлагала составить компанию, однако муж (опасаясь, что в прохладном климате ее снова потянет в седло) это прекратил. Ей разрешили поехать одной, и на сей раз ребенок родился живым, но ей еще долго нездоровилось, и ребенка она толком не видела.

Один ее брат выращивал кофе в Кении. Она слыхала, климат там получше, и однажды спросила, нельзя ли поехать в Кению. Вообще-то она думала, что нельзя, все родичи в Бомбее, а бизнес отнимал много времени. Муж с минуту походил туда-сюда и сказал, что, пожалуй, это удачная идея. По-моему, сказал он, в Кении есть перспективы. Он сказал, это означает начать с нуля, но весь этот местный фанатизм его как-то не греет.

Они уехали из Бомбея, когда Сорабджи было пять, и его первое воспоминание – морское путешествие в Момбасу.

Он просыпался поздно ночью, и у его постели сидела мать. В сумраке он видел только блеск брильянтов у нее на шее и в ушах, белизну перчаток; мать брала его на руки и выносила на палубу, где ждал отец. Она сажала его на перила; бледная пена таяла в темной воде внизу, наверху ярко и близко сияли звезды.

Иногда другие пассажиры выходили и негодовали, отчего ребенок не спит. Мать смеялась и отвечала: а вдруг пролетит комета?

Она показывала ему созвездия, а отец молча курил. Она говорила, что в детстве смотрела на другие звезды; объясняла, что земля – она как шар в воздухе, и где бы ты ни стоял, видишь то, что над головой.

Мать умерла от малярии, когда ему было 12. Отец послал его учиться в Великобританию.

Директор школы провел собеседование и сказал, что так и быть, примет Сорабджи, но тому придется много нагонять. Директор сказал, что в жизни не встречал таких невежд.

Дело было в том, что Сорабджи много знал про математику и естествознание, а про остальное ничего. В Кении он учился по переписке; едва по почте приходил очередной пакет, он делал все задания по математике и естествознанию, отсылал назад, и предметам, которые его интересовали, обучался быстро. Задания по гуманитарным наукам лежали грудой на полу – он их сделает, когда выдастся минутка. Как-то раз решил, что пора с ними разобраться, а то груда уже доросла до пяти футов, но первые задания в самом низу поели муравьи, и он плюнул, сочтя задачу безнадежной.

Он сказал директору, что много знает по естествознанию и математике, а директор сказал, что это доказывает полное отсутствие дисциплины. Но раз Сорабджи уже прошел почти всю математику, биологию, химию и физику по программе обычного уровня, вместо этих уроков можно наверстывать то, что он пропустил.

Сорабджи 27 раз сбегал из школы, и всякий раз его возвращали назад.

В первый раз он сбежал ночью. Он поглядел в северное небо; все равно что из ювелирной лавки на Бонд-стрит прийти к уличному торговцу, который впаривает тебе осколки стекла на дешевом бархате. До Луны 240 000 миль, и это достаточно далеко. Во второй раз он сбежал на заре. Вдоль канала дошел до ближайшего городка и увидел, как за деревьями мерцает оранжевый огненный шар, и было до него 93 миллиона миль. Он добрался до отцовского дома в Лондоне, но оттуда его послали обратно в школу. Он все время убегал, и его отсылали в школу, и вскоре все, что есть в солнечной системе, стало слишком близко.

Он был одержим расстояниями. Он читал о звездах, чей свет пустился в путь миллионы лет назад, он читал, что, быть может, мы видим свет уже мертвых звезд. Он глядел вверх и думал, что, возможно, все звезды уже мертвы; они так далеко, думал он, что никак не узнать наверняка.

Как будто на самом деле все уже закончилось.

В один прекрасный день он в школьной библиотеке нашел книжку по астрономии. Его интересовали расстояния и смерть звезд, и потому первым делом он отыскал главу про звездную эволюцию, и книжка раскрылась на какой-то диаграмме Герцшпрунга – Рассела, которая описывала эволюцию звезд в зависимости от светимости и температуры. Сорабджи в жизни не видал ничего удивительнее. Он даже не представлял, что во вселенной возможно столь удивительное знание.

Он смотрел на страницу и думал: Почему я раньше об этом не слышал? Почему не все об этом знают? Уже позже он вспоминал, как это было странно, сидеть в школе, зная, что никто и не пытается передать эти сведения мальчикам, а взамен заставляет их часами превращать вполне пристойные английские стихи в чудовищные латинские. Он говорил, что больше всего пугало то, сколько еще удивительного от них, вероятно, скрывали в школе. Он убежал в последний раз, самостоятельно подал заявление на экзамены повышенного уровня, сдал на «отлично», поступил в Кемб- ридж и никогда не забывал, что скрывают в школах от людей.

Я вдруг подумал Стоп. Если бы Камбэй бросил вербовку, едва ему не подошел первый самурай, 205-минутный шедевр современного кинематографа закончился бы на 32-й минуте. На планете пять миллиардов людей, я проверил одного. И тот, кто 27 раз убегал из школы, хотя бы не станет спешить с выводами лишь потому, что я бросил школу в шесть.

Я уже готов был разволноваться и сказать себе Вот оно, но тут вдруг подумал Стоп.

Я сказал Сиб: Знаешь эту историю про угандийца из племени ланго

Сиб сказала Да

Я сказал Это правда?

Сиб сказала насколько ей известно

Я сказал: Но откуда ты знаешь?

Сиб сказала: Ну, когда доктору Акии-Буа дали почетную степень в Оксфорде, у него взяли интервью, и он сказал, что его бы здесь не было и он бы тут с ними не разговаривал, если б не выдающийся героизм доктора Сорабджи.

Я сказал: А про вулкан?

Сиб сказала, что читала интервью человека, который сломал руку, и он рассказывал, как упал в вулкан, а потом увидел, что в кратер спускается Сорабджи. Она сказала: А почему ты спрашиваешь. Я сказал, мне просто интересно. Я не спросил про Пита, потому что «Математику – универсальный язык» видел сам. Пит обзывал Сорабджи этим маньяком и этим психом, но ни разу не опроверг, что Сорабджи спас ему жизнь.

* * *

По всем признакам, Сорабджи не просто блестящий ученый, но и настоящий герой. Вопрос в том, хватит ли у меня наглости прийти к человеку, который не просто герой, но и научный гений.

Сначала я решил, что не смогу. Но затем подумал если ты трус, значит, заслуживаешь, что получаешь. Заслужил, что получил.

Решив, что придется идти, я сообразил, что надо подготовиться. Нет смысла идти к нобелевскому лауреату и говорить такое, от чего он подумает, что «Улица Сезам» – это примерно мой уровень.

Проблема была в том, что непонятно, где остановиться. В конце концов я решил проработать и преобразование Фурье, и преобразования Лапласа, и лагранжианы, и еще выучить периодическую таблицу, я и так давно собирался, и еще водородные серии Лаймана, Бальмера, Пашена и Брэккета, поскольку Сорабджи в детстве интересовался спектроскопией, и на этом, пожалуй, можно остановиться.

На подготовку ушло около месяца. Дома работать нелегко, Сиб вечно мешает, зачитывает вслух занимательные отрывки из «Журнала Попугайного общества», например: Факторы, воздействующие на попугаев: А. Вмешательство человека. Или вскакивает и заглядывает в книжку про преобразование Фурье и говорит Замечательно. Наконец я уехал в «Барбикан» и стал работать там. К концу месяца подумал, может, еще месяц поработать, а то и год. Это же стоит лишнего года – получить шанс? Шанс обзавестись отцом, который нобелевский лауреат, и не просто нобелевский лауреат, а вылитый Роберт Донат и прыгает с поездов? Если получится… я думал, если получится, это как запрыгнуть на поезд, все вдруг станет быстро и легко, и я больше не обернусь.

Я бы потратил год, если б знал, что делать, но что делать, я не знал, а чем дольше работать, тем я буду старше и тем меньше он удивится, что я это могу.

Я в последний раз на счастье повторил периодическую таблицу и поехал искать Сорабджи.

Сорабджи начинал в Лондонском университете и по-прежнему с ним сотрудничал, хотя работал теперь в Кембридже. Когда его туда позвали, он сохранил свой лондонский дом, потому что дети прекрасно учились в школах и лучше их оставить там. В Кембридже у него была квартира в студгородке. Может, он в Кембридже, занимается исследованиями, а может, в Лондоне, потому что лето.

Я сел на Кольцевую и доехал до «Южного Кенсингтона». Зашел в Имперский колледж, и женщина в приемной сказала, что, по неподтвержденным данным, его присутствие было отмечено три недели назад. Я объяснил, что для школы делаю летний проект по астрономии, и для проекта нужно взять интервью у знаменитого астронома, и нельзя ли взять интервью у профессора Сорабджи? Я сказал Пожалуйста? Я сказал не даст ли она мне его домашний адрес, я ему письмо напишу? Я сказал Пожалуйста?

Она сказала Профессор Сорабджи очень занят.

Я сказал: Пожалуйста?

Она сказала, что не может выдавать его адрес каждому встречному.

Я сказал Я месяц учил преобразование Фурье, чтоб удивить профессора Сорабджи, и Пожалуйста?

Она сказала: Преобразование Фурье! А родители как его зовут?

Я сказал: Хотите, я найду гравитационный потенциал в любой точке около однородного шара массы m и радиуса а?

Она сказала: Ну…

Я сказал: Или хотите задачу о свободных колебаниях струны или мембраны? Скажем, кожа квадратного барабана, или мембрана, закрепленная по краям единичной длины. Вывести уравнение движения мембраны, подвергнутой начальному поперечному возмущению.

Она, похоже, колебалась, и я схватил листовку про Имперский колледж и на обратной стороне торопливо применил функцию Лежандра, чтобы рассчитать гравитационный потенциал в любой точке около однородного шара массы m и радиуса а, а на другой листовке начал выводить уравнение движения кожи барабана, но тут она сказала Ну так и быть. Написала на карточке адрес. Пешком можно дойти.

Я пошел. Я все больше волновался. Вдруг я прохлопаю шанс получить идеального отца, потому что забуду массовое число трех самых распространенных изотопов гафния?

Я сказал: Гафний. Обозначается Hf. Атомное число 72. Относительная атомная масса 178,49. Количество природных изотопов 6. Массовое число наиболее распространенных изотопов, с процентным соотношением в природе: 177 – 18,6%, 178 – 27,3%, 180 – 35,1%. Период полураспада наиболее стабильного радиоизотопа (превалирующий тип распада) – 181 (β^—, γ) 42 дня. Первый ионизационный потенциал 7,0 эВ. Плотность в г/см³ при 20 °C 13,31. Точка плавления 2227°C. Электронная конфигурация [Xe]4f¹⁴5d²6s². Степень окисления в соединениях +4. Атомный радиус 159 пм. Ковалентный радиус для одинарных связей 144 пм. Окислительно-восстановительный потенциал с кол-вом электронов и т. д. и т. п. –1,505(4). Электроотрицательность 1,2. Содержание в земной коре: 4 × 10^–4.

Кое-что я тут понимал. Решил, что лучше уж выучить все сразу. Но теперь я сообразил, что надо было посмотреть, зачем нужен окислительно-восстановительный потенциал E° в мВ с количеством электронов n, и лучше бы я забежал вперед и выучил радиусы иона в пм со степенями окисления и координационными числами. А вдруг я упущу Сорабджи только потому, что не знаю радиуса иона с координационными числами и степенями окисления? Я уже собрался развернуться и топать домой, но подумал, что это глупо. Это же просто химия, ему, скорее всего, наплевать, и вообще, может, что другое подвернется.

Я отыскал дом, подошел к двери и постучал. Открыла женщина. У нее были блестящие черные глаза и черные-черные волосы. Она была в лиловом сари. Мне показалось, она сильная и решительная, хотя она успела всего лишь открыть дверь и выслушать мои объяснения про школьный проект и интервью.

Она сказала: У нас к ужину гость, так что, боюсь, мой муж не сумеет сегодня с тобой поговорить. Может быть, он и вообще не сумеет, он сейчас ужасно занят, но ты заходи, чего кота за хвост тянуть, если он найдет время, сразу и условитесь. Как тебя зовут?

Я сказал: Стив.

Она сказала: Ну, заходи, Стив, может, мы что-нибудь придумаем.

Я пошел за ней в дом. В комнате слева работал телевизор. Она провела меня в большую комнату направо.

У окна, глядя на улицу, стоял высокий и худой седой человек. В руке бокал хереса. Человек говорил, что нам еще очень далеко до понимания.

Сорабджи сказал, что, по его мнению, ближайшие годы будут решающими. Он с бокалом хереса стоял у камина. Размахивая свободной рукой, он заговорил о звездном ветре, а потом отставил бокал, чтобы размахивать другой. Я только и понял, что говорит он о звездном ветре. Мне в голову не пришло про это почитать. Второй что-то ответил – я тоже не понял, – и Сорабджи заговорил о звездах Вольфа – Райе. Звезда Вольфа – Райе – звезда очень высокой светимости с широкими полосами углерода и азота в спектре излучения. Я не понимал, о чем Сорабджи говорит. Я был бы рад блестяще выступить, но мог только сообщить, что звезда Вольфа – Райе – звезда очень высокой светимости с широкими полосами углерода и азота в спектре излучения.

Мы стояли в дверях, но Сорабджи все равно пылко разглагольствовал. Кожа у него была бледнее темного загара; глаза черные и пристальные; кудри черны. Нельзя утверждать, что я не смогу выкрутиться. Он не сделает вывода, что я не его сын, на основании зияющего невежества по вопросам звездного ветра, максимального однократного рассеяния и звезд Вольфа – Райе, но я не хотел выступать и смотреть потом, как он думает, что «Улица Сезам» – это примерно мой уровень.

Он продолжал пылко разглагольствовать, и тут, не дожидаясь удобного момента, вмешалась его жена.

Она сказала: ДЖОРДЖ. Мальчик хочет с тобой поговорить. Это для школы. Мы уделим ему время?

Он засмеялся. Он сказал: Это подождет годика полтора?

Она сказала: ДЖОРДЖ.

Он сказал: Мне сейчас не до того, я почти убедил этого еретика в пагубе его заблуждений, правда, Кен?

Человек у окна скупо улыбнулся.

Пожалуй, я бы так все же не сказал.

Сорабджи снова пустился пылко разглагольствовать, и жена сказала: ДЖОРДЖ.

Он сказал: Надо глянуть в ежедневник. Полагаю, мы в силах что-нибудь придумать. Я потом проверю. Хочешь, оставайся на ужин?

Я сказал: Благодарю вас.

Он сказал: Вот и чудесно, жена даст тебе примеры…

Его жена снова сказала ДЖОРДЖ, но он ответил Нет, правило есть правило, и объяснил, что по правилам, если решаешь страницу примеров, садишься есть со взрослыми. Объяснил, что его дети решают по странице каждый вечер. Ухмыльнулся: Но ты особо не морочься. Видит бог, девчонки не заморачиваются, им лучше перед теликом поесть, чем сидеть и слушать, как мы с Кеном языками треплем, если не справишься, оставайся и посмотри «Жителей Ист-Энда»[124], а потом мы заглянем в ежедневник.

Его жена увела меня в другую комнату.

Она сказала: У Джорджа заскок на математике, Стив.

Я сказал, что все в порядке.

Работал телик. Три девчонки смотрели в экран и решали примеры. Жена представила меня, а они обернулись и снова уставились в телевизор. Она сказала, я могу решать, что захочу, а потом сказала, что ей пора заняться ужином.

Младшая девочка решала примеры на деление столбиком. Я потрачу на них уйму времени, и к тому же какой смысл? Вряд ли я поражу его воображение, если принесу листок с делением в столбик. И не важно, все ли там будет правильно, – делить в столбик все умеют.

Средняя девочка трудилась над кучей уравнений с тремя переменными. Вряд ли я поражу его воображение, если притащу уравнения с тремя переменными, и я потрачу уйму времени.

Старшая девочка работала над матрицами и определителями. Довольно сложно, стоит усилий, но примеров куча, и я потрачу уйму времени.

Я сказал ей: А еще какие-нибудь примеры есть?

Она пожала плечами: Вон там посмотри.

И указала на папку на столе. Все три засмеялись. Я спросил: Что такое. А они сказали: Ничего.

Я открыл папку, и внутри оказалась кипа отпечатанных страниц с примерами. Многого я не умел, но нашел задачи на преобразование Фурье и решил, что сойдет.

Сверху каждый листок был надписан: 3 часа. Я спросил: А ужин когда?

Они сказали: Начинается в 20:00.

Было 19:15. Я решил, что поделю на три общее количество задач и тогда, наверное, ничего, если я приду в 20:15.

Задачи на листках оказались довольно разнообразные, а девочки делали однотипные. Я нашел четыре задачи на преобразование Фурье на разных листках. Посложнее, чем у меня в учебнике. Закончил я к 20:30.

Я пошел в столовую. Он сидел во главе стола, наливал вина гостю. Говорил между тем

Нет никаких сомнений, Кен, что это важный проект… Да, что такое?

Я сказал, что закончил примеры.

Он сказал: Да неужели?

Я сказал: Хотите проверить?

Он сказал: Боюсь, с этим придется обождать…

Я сказал: Тогда вам придется поверить мне на слово.

Он рассмеялся. Сказал: Фироза, не положишь еще прибор?

Его жена положила мне прибор и гору карри. Сказала, что доктору Миллеру надо поговорить об очень важных вещах, но ее муж потом заглянет в ежедневник. Сорабджи по-прежнему пылко разглагольствовал и подливал доктору Миллеру вина, а доктор Миллер все повторял Но давай вернемся к тому, о чем я. Так продолжалось два часа, но девочки со своими примерами так и не пришли.

После ужина Сорабджи сказал: Мы выпьем кофе в кабинете.

Придется мне поторопиться.

Я взял свои листочки и тоже вышел из столовой. Мы прошли мимо комнаты, где я уже был; три девочки сидели за столом, смотрели телевизор и решали примеры. На столе тарелки с карри.

Доктор Миллер прошел за Сорабджи в кабинет, а когда я тоже пошел, поглядел на меня и улыбнулся: Боюсь, нам надо поговорить о делах.

Но Сорабджи сказал: Да ничего страшного, нам только мелочи обсудить – главное, что мы друг друга понимаем.

Миллер сказал: Хотелось бы верить

Сорабджи сказал: Уверяю тебя

и еще сказал Кофе или чего покрепче

Миллер посмотрел на часы и сказал Мне правда пора, еще добираться

Сорабджи сказал: Может, тебя соблазнит

Миллер сказал: Нет, лучше не надо – а где я оставил плащ? А!

Он снял с кресла и надел потертый плащ, взял потертый портфель, стоявший у кресла. Сказал: Мне кажется, по сути мы договорились.

Сорабджи сказал: Абсолютно. Мне кажется, мы сильно продвинулись

Миллер сказал: Ну, надеюсь, ты теперь яснее понимаешь, чего мы надеемся добиться

Сорабджи сказал: Это было очень полезно, спасибо, что пришел

Миллер сказал: С удовольствием, и сказал Я постараюсь к концу недели уже что-нибудь набросать.

Сорабджи сказал: Я тебя провожу.

Я услышал, как закрылась дверь, и он зашагал назад по коридору, тихонько насвистывая.

Он вошел и увидел меня. Он сказал: Ты не то чтобы сама деликатность, а?

Я сказал: В каком смысле?

Он сказал: Это я так. Я тебе обязан. Давай глянем примеры.

Я дал ему листки. Я сказал: Я сделал другие, потому что на те потратил бы уйму времени.

Он, улыбаясь, взглянул на листки. Потом глянул на меня и вновь на листки; он сказал: Ты где это взял?

Я сказал, что в папке.

Он сказал: В папке? Где прошлые работы?

Он быстро полистал, проверил, все ли примеры однотипные, затем просмотрел медленно – проверял, есть ли ошибки. Один раз взял карандаш, что-то вычеркнул, а ниже что-то вписал. Наконец отложил листки на стол. Он смеялся.

Он сказал: Молодец!

Он сказал: Я видел первокурсников, которые не могли… Я видел старшекурсников, которые устыдились бы, это увидев.

Он сказал: Почти возрождает веру в образовательную систему этой… но у тебя, наверное, были частные учителя.

Я сказал, что мне помогала мать.

Он сказал: Что ж, снимаю перед ней шляпу!

Он улыбался. Он сказал: Порадуй меня. Скажи, что хочешь быть астрономом.

Я сказал, что пока не знаю, чего хочу.

Он сказал: Но ты ведь сюда не пришел бы, если б не интересовался. Наверняка тебя можно уговорить!

Он сказал: Боюсь, я был очень занят, когда ты пришел, и не очень помню, зачем же ты пришел. Ты автограф хотел?

Я подумал: назад хода нет.

Он поднимает бамбуковый меч. Он изящно, плавно отводит меч назад.

Я сказал…

Я сказал это так тихо, что он не расслышал.

Он сказал: Прости, не уловил.

Я сказал: Я хотел с вами повидаться, потому что я ваш сын.

Он резко втянул воздух. Потом глянул на меня, потом снова взял листки и посмотрел в них, ни слова не говоря. Посмотрел на один листок, потом на другой, потом отвернулся.

Он сказал: Она мне сказала, что…

Он сказал: Она мне не сказала…

Он снова посмотрел на листки с преобразованием Фурье.

Он тихонько сказал: У меня так и не было сына.

Он поглядел на меня. Глаза у него повлажнели.

Он положил руку мне на плечо, и засмеялся, и затряс головой. Не понимаю, как я мог не заметить, сказал он, тряся головой и смеясь, я в твои годы был один в один как ты…

Я не знал, что сказать.

Он сказал: Она тебе рассказывала…

Я сказал: Она ничего не рассказывала. Я посмотрел в конверте, который назывался «Вскрыть в случае смерти». Она не знает…

Он сказал: И что там?

Я сказал, что толком ничего.

Он сказал: Ты живешь здесь? Я не совсем понимаю – она же по-прежнему в Австралии, я на днях видел статью…

Я сказал: Я тут у бабушки.

Думал, он точно просечет.

Он сказал: Ну конечно. Это я сглупил, куда ей было деваться.

Он сказал: Так ты ходишь тут в школу? Ездишь к ней на лето?

Я сказал, что в школу не хожу, работаю самостоятельно.

Он сказал: Ясно. Он снова посмотрел на задачи, и улыбнулся, и сказал: И все равно возникает вопрос, мудро ли это?

И вдруг он сказал: Расскажи мне, что ты знаешь про атом.

Я спросил: Какой атом?

Он сказал: Любой атом.

Я сказал: В атоме иттербия 70 электронов, относительная атомная масса 173,04, первый ионизационный потенциал 6,254 электровольт…

Он сказал: Я не совсем об этом. Об атомной структуре.

Я подумал: Что будет, если я объясню структуру?

Я сказал: Структуре?

Он сказал: Расскажи, что знаешь.

Я объяснил, что знаю, и объяснил, почему мне кажется, что нелогично утверждать, будто без электрического заряда мы ходили бы сквозь стены.

Он рассмеялся и принялся задавать вопросы. Когда я отвечал верно, он смеялся; когда я не знал ответа, он объяснял, размахивая руками. Немножко похоже на передачу, только объяснения сложнее, а порой он писал математическую формулу на листке и спрашивал, понятно ли мне.

Наконец он сказал: Надо отправить тебя в школу. Попадешь в хорошую школу – и тебе ничто не помеха. Уинчестер, скажем, – как тебе?

Я сказал: А нельзя сразу в Кембридж?

Он уставился на меня и снова рассмеялся, хлопнул по коленям. Он сказал: Да уж, наглости тебе не занимать.

Я сказал: Вы сами сказали, что знаете студентов университета, которые так не умеют.

Он сказал: Это правда, но они неважные студенты университета.

Потом он сказал: Ну, все зависит от того, чем ты хочешь заниматься. Хочешь быть математиком?

Я сказал: Я не знаю.

Он сказал: Если хочешь – если ты уверен, – тогда вперед, чем скорее, тем лучше. Если хочешь заниматься естественными науками, тут есть и другие соображения. На бедного Кена посмотри.

Я сказал: А что такое с Кеном?

Он сказал: Ну ты посмотри на него! В том году урезали наше финансирование ЕКА, поэтому «Гершеля»[125] ему не видать. Ему не видать «Гершеля», его студентам не видать «Гершеля», они в тупике, пытаются хоть где-нибудь зацепиться, сам понимаешь, какие они теперь подадут отчеты о научной работе, им же правительство отрубило все возможности заниматься научной работой, а какое, по-твоему финансирование они получат, если научной работы им не светит?

Он смотрел очень серьезно – он так же смотрел, когда писал на листке формулы, которых большинство людей не поймет, чего он и ожидал. Он сказал: Любая наука дорога, а астрономия дороже почти всех.

Он сказал: Дороже почти всех, и у нее меньше шансов получить деньги от промышленности.

Он сказал: Если тебе нужны сотни миллионов фунтов, рано или поздно придется разговаривать с людьми, которые не понимают, чем ты занимаешься, и понимать не желают, поскольку в школе ненавидели естествознание. Ты попросту не можешь себе позволить от них отгораживаться.

Мне пришли в голову два возможных ответа. Во-первых, что я вовсе не отгораживаюсь, потому что занимаюсь в Клубе дзюдо для мальчиков в Бермондзи. Во-вторых, что понятно.

Я сказал: Понятно.

Он сказал: Ты так говоришь, но ты не понимаешь. Ты думаешь, раз ты умный, поймешь что угодно. Вряд ли тебе грозят трудности с такими вот вещами, – и он глянул на мои листки. Но нужно научиться понимать другие вещи, в которые почти невозможно поверить. Если не научишься верить в них сейчас, потом будет поздно.

Почти невозможно было поверить, что он взаправду это говорит. Нобелевский лауреат считает, что я способен на все. Нобелевский лауреат радуется, что я его сын. И он, пока говорил, хоть и говорил серьезно, то и дело расплывался вдруг в улыбке, словно приберегал ее для сына, которого всегда хотел и никогда не имел. Он был блестящ и считал, что я тоже блестящ. Он походил на кинозвезду и считал, что я его копия. Он не проверял, знаю ли я столицы, он говорил со мной о том, чего стоит самая дорогая наука во вселенной. И я думал: ну, если он хочет быть мне отцом, отчего ему не быть мне отцом? А потом я думал, что в любую секунду он решит проверить меня на лагранжианы и поймет, что я все-таки ему не сын.

Он сказал: Надо уметь поверить… Дело не только в том, что люди, которые выписывают чеки, не любят науку. Они избраны людьми, которые не любят науку. О них пишут газеты, которые редактируют бесчисленные обыватели, способные изредка прочесть абзац про динозавров. Надо уметь поверить, что газеты, рапортующие о решениях этих людей, готовы ежедневно публиковать астрологический прогноз, и ни издатели газеты, ни ее читатели не считают, что прогноз этот совершенно беспочвен.

Он сказал: Надо понимать, что попросту нельзя себе позволить вести себя так, будто имеешь дело со взрослыми людьми. Ты имеешь дело не с людьми, которые хотят понять, отчего то или это берет и работает так-то. Ты имеешь дело с людьми, которые хотят, чтобы ты вновь возжег в них детский восторг чуда. С людьми, которые хотят, чтобы скучную математику ты выкинул, потому что она мешает возжиганию…

Зазвонил телефон. Он сказал: Прости, минутку.

Он взял трубку. Сказал: Да? Нет-нет, вовсе нет, по- моему, все прошло неплохо, мне кажется, тут нам не о чем беспокоиться. Он обещал что-то мне написать к концу недели, у тебя пара дней на передышку.

Краткая пауза, потом он рассмеялся. Сказал: Даже не жди, что я на это отвечу, – нет-нет, просто давай побыстрее. Ага. Пока-пока.

Он вернулся. Он хмурился и слегка улыбался.

Он сказал: Есть такая дешевая издевка над христианскими фундаменталистами – дескать, если вы считаете, что Библия – буквально слово Божье, а слово Божье важнее всего на свете, как можете вы не учить язык, который Господь избрал для изначального своего текста, и если вы считаете, что существует Творение и это важно, оглядитесь вокруг – вы увидите, на каком языке оно думает. Оно миллиарды лет думает математикой. Само собой, если добраться до сути, никто не перещеголяет религиозных в чистейшем и необузданном презрении и к Творцу, и к Творению…

Он осекся, замялся и сказал: Значит, она тебе не рассказала… так что именно она рассказывала?

Я сказал: Ну

Он сказал: Ладно, не важно. Ты имеешь право знать. Уж этим-то я тебе обязан.

Я подумал: Надо кончать

Я сказал: Нет…

Он сказал: Нет, позволь мне договорить. Мне это нелегко, но ты имеешь право знать

Я подумал: Надо кончать

но Сорабджи в своей программе наловчился затыкать рот людям, которые пытались заткнуть рот ему, и я прямо не знал, что делать.

Я сказал: Нет. Я сказал: Вы ничего не должны мне рассказывать.

Я сказал: На самом деле я вам не сын.

Он сказал: Видит бог, я это заслужил. Ты имеешь полное право обижаться.

Я сказал: Я не обижаюсь, я просто формулирую факт.

Он сказал: Ладно, факт, а с этим как быть? – и ладонью прихлопнул листки с преобразованием Фурье, и сказал Это тоже факт, его так запросто не вычеркнешь. Отношения существуют, хочешь ты того или нет. Ты и сам понимаешь, иначе бы не пришел. Вот и узнай теперь все факты,

и он принялся расхаживать туда-сюда по кабинету и говорил очень быстро, чтоб я не перебил…

Он сказал: Моя жена – чудесная женщина. Чудесная. Трудилась не покладая рук, и, видит бог, я, когда женился, знал, на что шел. Брак по уговору – отец хотел помочь давнему партнеру, и хотя сам женился на иностранке – а может, именно потому, что женился на иностранке, – хотел женить меня на зороастрийке, и, в общем, здесь никого подходящего не нашел. На меня не давили, не пойми неправильно, отец сознавал, что меня воспитали сугубо западным человеком. Он просто попросил с ней встретиться, сказал, красавица, образованная, приятный нрав, если не понравится, тогда, конечно, и говорить не о чем, но ведь невредно просто встретиться, он оплатит мне поездку в Бомбей, а там посмотрим, как дело пойдет.

Само собой, любви с первого взгляда не вышло, но в заданных условиях мы неплохо поладили; и я понимал, что если женюсь, могу рассчитывать на стопроцентную семейную поддержку моей карьеры, которая одна меня и заботила, и в целом, по-моему, сложилось неплохо. Есть свои плюсы, когда женишься, зная, на что идешь.

Он выставил ладонь – мол, не перебивай, – и сказал: а в начале 80-х я поехал на Гавайи, на конференцию по инфракрасному излучению. И там познакомился с ней. Она читала доклад; ну, то-сё; мы оглянуться не успели, а уже влюбились по уши. Она была – я не знаю, какая она сейчас, но увидев ее впервые, я подумал, что в жизни не встречал девушки прекраснее. У меня от нее дыхание перехватывало. Банально, но это честное изложение факта – как будто меня пнули в живот. Есть такие вещи – не поверишь, пока сам не пережил. И она была умная, у нее бывали изумительные озарения, в таком-то возрасте; я даже не представлял себе, каково это – быть с человеком, говорить с ним и не думать постоянно, как бы попроще объяснить.

Он помолчал. Не успел я придумать, как воспользоваться паузой, он заговорил снова.

Он сказал: Возвращение в Лондон меня чуть не убило, но я как-то справился. Она вернулась в Австралию. Несколько лет мы встречались на конференциях. Наконец я сказал, что дальше так невозможно. Я не хотел делать больно жене, но невозможно так дальше. «Колосс» отставал от графика на три года, но уже походило на то, что года через четыре, может, пять он стартует, и я сказал, как только «Колосс» выведут на орбиту, попрошу у Фирозы развод, а она пускай приезжает в Англию, если хочет, мы тут ей запросто что-нибудь подыщем, или я поищу что-нибудь в Австралии, она сказала, что беременна, а я сказал Чего ты от меня ждешь.

Он сказал: Она все смотрела на меня. Я сказал Чего ты от меня ждешь? Она заплакала – это был кошмар, видеть ее в таком состоянии. Я сказал Что, по-твоему, я могу? Ты же понимаешь, чем это грозит. Я сказал – такие вещи потом мучают, но тогда я был в ужасе, что сейчас меня сметет, что я не смогу ясно мыслить, – я сказал Каковы, по твоим подсчетам, наши запасы ископаемого топлива? Какая наука возможна без побочных продуктов нефтепереработки? Сколько еще люди смогут заниматься нашей наукой? И наверняка ли эти люди будут до того гениальны, что побочные продукты нефтепереработки им окажутся без надобности?

Я, наверное, и сам был в шоке, потом-то до меня дошло, но тогда мне казалось, что отчаянно важно вырвать у нее какое-то заявление про побочные продукты нефтепереработки, меня это потом мучило. В итоге все закончилось бы так же, но почему я не был добрее? Можно ведь было утешить бедную девочку, а я все втирал ей про побочные продукты нефтепереработки – мне казалось, это отчаянно важно, чтобы хоть один из нас мыслил ясно. А она все плакала. Но что я мог? «Колосс» на том этапе, когда никак нельзя все взорвать разводом – и финансовые показатели невыносимые. На британскую академическую зарплату я не смог бы содержать две семьи – то есть мне иногда предлагали кое-что в Штатах, по деньгам я бы справился, но взорвать все, сменить институт, не говоря уж о стране, – этого я ну никак не мог.

А она все плакала и смотрела на меня. Она сказала Джордж… Я сказал Ну чего ты на меня так смотришь? Это я, что ли, мир создал? Я что, волшебник? Ты думаешь, мне все это нравится?

Я сказал Что, по-твоему, я могу?

Она перестала плакать и сказала, что, может, как-нибудь справится, но этого я допустить не мог. Она была такая умная, она столько вкалывала – выросла в глуши, пасла овец, вязала, что-то такое, копила деньги на свой первый телескоп – как можно это все перечеркнуть? Она только-только начала преподавать, ей не полагалось выплаты по беременности – я сказал Давай рассуждать здраво, что ты будешь делать, снова пасти овец? Всю жизнь кометы караулить?

Она сказала ладно, она разберется. Попросила у меня денег. Я ничем не мог помочь. В общем, больше мы с ней не встречались, но я, конечно, видел, что она работает, карьера полным ходом, и я, естественно, решил, что… Я думал, может, она когда-нибудь подаст заявку на внеплановое время на «Колоссе», а я помогу пропихнуть, внеплановое время нарасхват, но она всегда работала через другие обсерватории, так что помочь не вышло.

Он сказал: Прошу тебя, пойми. Если б мы его тогда не запустили, может, ничего подобного больше не запустил бы никто и никогда. Не то что через 10 или 20 лет, но за все существование рода человеческого. Ресурсы утекли бы, и не выпало бы другого шанса узнать то, что мы узнали, – ни через 10 000 лет, ни через 20 000, даже за сотни тысяч лет, пока есть люди, которые хотят знать.

Он расхаживал туда-сюда. Он сказал: Я с тяжелым сердцем так поступил, но я понимал, она думает, что я должен… В общем, я рад, что она выкрутилась.

Он положил руку мне на плечо и улыбнулся.

Он сказал: Раз она не знает, что ты здесь, все еще проще. Я понимаю, у нее были причины, но тебе дальше так нельзя, тебе нужно к сверстникам. Я дам тебе анкету для Уинчестера; подай и сошлись на меня; не нужно ей говорить, что мы виделись, просто подожди, пока дадут стипендию, и изложи ей fait accompli[126].

Я сказал: Откуда вы знаете, что мне дадут стипендию?

Он сказал: А с чего бы тебе ее не дали? Будут проблемы – я, пожалуй, наскребу на спонсорство, но откуда бы взяться проблемам?

Я сказал: Но там же, наверное, очередь?

Он сказал: Надо полагать, но это к делу не относится. Одно то, что ты считаешь, будто это касается тебя, наилучшим образом доказывает, что ты не понимаешь, как работает система. Посмотри с позиций школы. К ним приходит мальчик с рекомендацией нобелевского лауреата, который утверждает, что этот мальчик, может, новый Ньютон, и полагает, что из всех школ страны именно эта школа лучше прочих разовьет столь выдающиеся таланты. И перед ними возникает не только долгосрочная перспектива получить гения среди выпускников; в краткосрочной перспективе они могут рассчитывать, что человек, который не просто получил Нобелевскую премию, а еще и мелькает на ТВ, будет добавлять блеска крупным школьным мероприятиям. Я могу записать тебя в любую школу страны; если тебе больше нравится другая, скажи непременно, я не хочу на тебя давить, я просто выбрал ту, где ты, скорее всего, не рехнешься.

Я и хотел бы обрадоваться поступлению в школу в 12 лет, но в сравнении с Кембриджем это не так уж интересно. Я сказал: А если я уже всему научился?

Он сказал: Ты наверняка увидишь, что еще нет, и укрепить позиции все равно не помешает. К тому же, нелишне расширить горизонты. От ученых ждут всесторонней образованности; не повредит слегка подзаняться гуманитарщиной. Можно взять язык-другой – сослужит тебе хорошую службу.

Я безуспешно воображал, как стану объяснять Сибилле, что получил стипендию в Уинчестере. Я безуспешно воображал, как Сиб не спросит, кто дал рекомендацию. Я безуспешно воображал, как Сиб поверит, что на Уинчестер произвела впечатление рекомендация тренера из Клуба дзюдо для мальчиков в Бермондзи.

Видимо, он решил, что мне не улыбается учить языки, и сказал: Я тебя понимаю, когда только начинаешь, столько всего хочешь узнать, неохота тратить время. Но на текущем этапе лучше не торопиться с выбором. Можно заняться практическими вещами – ты хоть раз в лаборатории был? Ну да, я так и думал.

Я безуспешно воображал, как стану объяснять Сорабджи, что генетически я ему не сын.

Сорабджи все расхаживал туда-сюда и говорил про школу. Сверкал глазами; махал руками; постепенно перспектива импонировала мне все больше. Не так интересно, как отправиться на Северный полюс или галопом по монгольской степи, зато очень похоже на правду. Он говорил о школьных учителях; об одноклассниках, которые останутся друзьями на всю жизнь. Он так волновался, он был так счастлив, что наконец может хоть что-то сделать. Я заподозрил, что настоящим мечом я бы его убил; нельзя сказать ему, что я ему не сын, потому что это правда.

И кроме того, чего бы мне не пойти в школу?

Я подумал: А вдруг есть способ?

Если он прав, я и впрямь могу пойти. Получить стипендию, пойти в школу, а если он и узнает правду, будет уже поздно. У меня не отнимут стипендию по одному его слову; не отнимут, если он скажет, что дал мне рекомендацию лишь потому, что думал, будто я его сын, и вообще, как он может сказать, что дал мне рекомендацию только поэтому? Если пойду, у Сибиллы появится лишний доход; она сможет купить шюреровскую «Историю еврейского народа в эпоху Иисуса Христа», роскошное четырехтомное издание, исправленное и дополненное Вермешем и Милларом, которое должно быть в каждом доме. Если я ухитрился внушить нобелевскому лауреату, что я его давно потерянный сын, уж убедить собственную мать, что получил стипендию в Уинчестере, я как-нибудь способен.

Я подумал: Почему нельзя?

Если не выйдет, всегда можно в 13 лет поступить в Кембридж. Может, и выйдет. И уж лучше так, чем еще одна зима на Кольцевой.

Он сочувственно смотрел на меня.

Я сказал: Ну я не знаю.

Я подумал: Почему нельзя ему не сказать? Сибилла будет счастлива. Он будет счастлив. Он же много лет угрызался, потому что был не в силах помочь, а теперь он в силах. Что такого плохого, если он сможет думать, будто в силах помочь?

Зазвонил телефон.

Он коротко мне улыбнулся – мол, когда же это кончится? Он сказал: Я на секундочку.

Подошел к столу и взял трубку. Он сказал: Сорабджи!

Он сказал: Да, так в чем проблема?

Последовала долгая пауза.

Он сказал: Полностью с тобой согласен, Рой, но что, по-твоему, я тут могу? Я даже не член комитета…

Снова пауза.

Он сказал: Я был бы счастлив помочь, если б мог принести пользу, но честное слово, я не вижу, как тут выкручиваться…

Снова пауза.

Он сказал: Очень интересное предложение.

Он сказал: Это будет весьма нестандартно, но я отнюдь не…

Он сказал: Слушай, Рой, можно я тебе завтра перезвоню? Я сейчас занят. Особо не обольщайся, но давай держать в уме все возможности.

Он сказал: Хорошо. Да. Спасибо, что позвонил.

Я все смотрел на него. Я не улавливал, что происходит. Я не улавливал, что происходит с доктором Миллером, и не улавливал, что происходит с астрономом из Австралии; я даже толком не улавливал, что происходит с его тремя детьми и страницами примеров. У меня, похоже, не было всех релевантных данных; я не знал, где их добыть. Судя по имеющимся данным, Сорабджи – последний, у кого имеет смысл просить релевантные данные.

Я подумал, что если позволю ему помочь, придется быть его сыном. По телепередаче я бы не догадался, что если прийти к нему за помощью в беде, он станет допрашивать тебя о побочных продуктах нефтепереработки, но это что, конец света? Если попаду в беду, можно к нему и не ходить. А в остальное время он, наверное, покатает меня на вертолете и научит лазать по веревочной лестнице, или мы слетаем через Ла-Манш, или он объяснит мне всякие трудные вещи, которые хорошо бы объяснить. Не всё в нем видно глазу, но сколько всего не видно? И насколько это важно?

По-моему, жизнь была попроще, когда я переживал из-за одного только Вэла Питерса. У него есть свои недостатки. Путает ДНК и РНК. Слегка увлечен секс-туризмом. И не только. Но за такого отца никто не упрекнул бы меня – он сам такой получился. А вот тут…

Я сказал: О чем речь?

Сорабджи это ошеломило. Он сказал: Любопытство сгубило кошку.

А потом улыбнулся и пожал плечами. Сказал: Всякая управленческая бодяга. Кое-кому на хвост наступили.

Я понимал, что не смогу. Я подумал: Но зачем непременно ему говорить?

Я хотел сказать, что пошлю заявку, а потом просто не посылать. Легче легкого, потому что когда я уйду, он меня ни за что не найдет. Если поговорит с этой женщиной – узнает, что она не рожала. Если не поговорит – никогда не узнает.

Я понимал, что скажу ему. Решил, что лучше сразу, пока нервы не сдали.

Я сказал: Вы, может, и не захотите писать мне рекомендацию.

Он сказал: Это почему еще? Кто-нибудь заподозрит? Да они и глазом не моргнут. Мне попадается блестящий мальчик, самоучка; я стараюсь свести его с нужными людьми – что может быть естественнее? Сходство есть, конечно, но многие мальчики стригутся короче – если пострижешься, вряд ли кто заметит.

Я сказал: Вы, может, и не захотите писать мне рекомендацию, потому что на самом деле я вам не сын.

Он сказал: Что?

Я сказал: На самом деле я вам не сын.

Он нахмурился – мол, Что?

Я сказал: Я это выдумал.

Он сказал: Ты… Он сказал: Не мели ерунды. Я понимаю твою обиду, но нельзя всю жизнь ее на транспаранте таскать. Ты же вылитый я.

Я сказал: Моя мать говорит, что вы вылитый Роберт Донат. Он вам родня?

Он вытаращился. Он сказал: Так ты… Он сказал: Позволь спросить, зачем.

Я объяснил про «Семь самураев».

Не знаю, чего он ждал. Он сказал: Это какой-то бред. В этом нет смысла.

Мне представляется, сказал я, что смысл в этом есть.

Он поглядел на листки с преобразованием Фурье, раздвинул их по столу. А потом вдруг смял и выбросил в корзину. Он сказал: То есть сына у меня нет.

Он сказал: Ну конечно, она не могла, надо было сразу сообразить.

Он посмотрел на меня.

Я сказал: Простите.

Он сказал: Подойди сюда.

Я не подошел. Я сказал: Я пытался вам объяснить.

Он сказал: Это же глупо, если ты хотел это выдумать, какой смысл мне говорить?

Я сказал: А это по-прежнему естественно – свести меня с нужными людьми?

Он смотрел на меня. Он молчал. Лицо холодное и бесстрастное, будто он что-то высчитывает внутри.

Наконец он бесстрастно сказал: Ты получил сведения, которых у тебя быть не должно. Возможно, ты считаешь, что эти сведения для меня опасны.

Он сказал: Я бы рекомендовал тебе следить за языком. Если попытаешься использовать эти сведения, полагаю, ты поймешь, что это крайне опасно для тебя.

Я сказал, что не собирался их использовать и пытался его остановить. Я подумал: Наверняка что-то можно ему сказать. Он так радовался этому преобразованию Фурье – я не понимал, какая разница, если человек, решивший эти задачи, не делит с ним 50% генов. Пожалуй, решил я, для такого замечания момент неудачен. Я сказал, что просто хотел… Я сказал, что мой отец склонен путать частную и общую теорию относительности.

Сорабджи смотрел на меня, и все.

Я сказал, что на самом деле отца не знаю, это просто генетическая связь, и я подумал…

Он смотрел на меня, и все. Я решил, что он, скорее всего, даже не слушает; думает, наверное, что ничем не в силах помочь.

Я сказал: Вы же не знаете, что было бы. Может, вы правильно поступили. А вдруг бы она сошла с ума? Может, вы ей жизнь спасли. Даже если вы сказали не то, это не значит, что вы ошибались про…

Я даже не заметил, как он взмахнул рукой. Он ладонью заехал мне по щеке, я пролетел через полкомнаты и упал. Перекатился и вскочил, но он меня уже настиг. Ударил по другой щеке, и я снова упал. На сей раз он меня настиг, не успел я вскочить, но я сделал ему подсечку, и он тяжело упал. В основном на меня.

Я не мог шевельнуться, потому что он меня придавил. Тикали часы – я их раньше не замечал. Они себе тикали и тикали. Все застыло. Он задыхался, будто ему в бою досталось больше моего; он блестел глазами. Я не знал, как он поступит дальше.

В дверь постучали, и его жена сказала: Джордж?

Он сказал: Две секунды, дорогая.

Я услышал, как ее шаги удаляются по коридору. Сообразил, что можно было крикнуть. Он все блестел глазами…

Тикали часы.

Он вдруг отпустил меня и легко вскочил на ноги. Я на четвереньках убежал в угол, но он за мной не погнался. Стоял у стола, сунув руки в карманы. Улыбнулся мне и сказал любезно, как бы между прочим:

Прости, это было ни в какие ворота. Я сожалею, что сорвался. Такое бывает – я вспылю, но зла никогда не держу.

У меня в голове еще звенело.

Волосы упали ему на лицо; глаза его сверкали. Он походил на Роберта Доната в «39 ступенях»; он был как прежде, когда рассказывал про атом и преобразование Фурье.

Он сказал: Разумеется, тебя надо свести с нужными людьми.

Я сказал: То есть я все равно могу заняться астрономией?

Он засмеялся. Он сказал: Я расстроюсь, если тебя отвадил!

Он воздел бровь, эдак загадочно, с самоиронией. Глаза его весело сверкали, будто он ничего не высчитывал внутри.

Я только надеялся, что не будет фингала.

Я сказал: И мне все равно поступать в Уинчестер? Вы все равно хотите дать мне рекомендацию?

Он по-прежнему улыбался. Он сказал: Да, тебе обязательно надо поступать.

Он улыбнулся и сказал: Непременно сошлись на меня.