Вечером после встречи с ним я пошел спать на земле. Это было глупо, я же никуда не поеду. Я скатал спальник и унес в дом. Поднялся к себе и лег спать на матрас под одеяло.

Если надо, могу и на земле поспать.

Дочитал «Сагу о Ньяле». Собирался после нее вернуться к инуитскому, но прямо сейчас смысла нет, и я решил продолжить аэродинамику.

Сунул в рюкзак книжку по аэродинамике и два «Конспекта Шома» на случай, если мне понадобятся преобразования Лапласа или Фурье. Пошел в Национальную галерею и сел на банкетку перед «Мадонной с Младенцем на троне», между «Солдатом-святым» и «Иоанном Крестителем».

4.9. Присоединенный вихрь

В предыдущем разделе было показано, что подъемная сила целиком определяется циркуляцией по контуру тела и скоростью невозмущенного потока.

Я так понимаю, ты читал мою книгу, сказал отец.

Аналогично можно показать, что сила, действующая на вихрь, неподвижный относительно однородного потока, определяется теоремой Кутты – Жуковского.

Спасибо, сказал отец. Я серьезно. Мне давно не говорили ничего приятнее.

Вихрь, представляющий собой циркуляцию по контуру тела

Спасибо, сказал отец. Я серьезно.

по своим характеристикам отличается от вихря во внешнем потоке,

Спасибо, сказал отец.

поскольку не привязан к одним и тем же частицам жидкости

Я серьезно, сказал мой отец. Мне давно не говорили

Я встал и пошел в центральный корпус, сел перед «Юношей с черепом» Франса Хальса. Отец ничего не сказал. Я открыл «Принципы аэродинамики» Кейти и Чоу на странице 85.

4.10 Аэродинамическое условие Кутты

Согласно теореме Кутты – Жуковского, подъемная сила, действующая на тело, обтекаемое однородным потоком жидкости, равна произведению плотности жидкости, скорости ее потока и циркуляции скорости потока, и перпендикулярна скорости потока.

Пожалуй, тебе придется чуток подождать, сказал отец.

Согласно теореме Кутты – Жуковского, подъемная сила, действующая на тело, обтекаемое однородным потоком жидкости, равна произведению плотности жидкости, скорости ее потока и циркуляции скорости потока, и перпендикулярна скорости потока.

По-моему, он один из величайших англоязычных писателей столетия, сказал отец.

Согласно теореме Кутты – Жуковского, подъемная сила тела, подъемная сила, действующая на тело, обтекаемое однородным потоком

Спасибо, сказал отец.

Я встал и вышел из зала. На сей раз пошел в зал 34 и сел в углу под «Улисс насмехается над Полифемом». Полифем так и не показался. Я уже не помнил теорему Кутты – Жуковского, но перечитывать не собирался. Открыл книжку на странице 86 и принялся читать очень быстро

Вышеизложенное касается идеального потока, но в вязкой жидкости (сколь угодно низкой вязкости) циркуляция фиксируется методом эмпирического наблюдения. Эксперименты доказывают, что при движении тела с острой задней кромкой поток под действием вязкости жидкости обтекает верхнюю и нижнюю поверхности и мягко соединяется на задней кромке; этот факт, определяющий величину циркуляции вокруг тела, называется аэродинамическим условием Кутты, которое может быть сформулировано следующим образом: Тело с острой задней кромкой при движении в жидкости создает такую циркуляцию, которой достаточно для удержания критической точки у задней кромки.

Обтекание крыла под углом набегающего потока в идеальной жидкости не создает циркуляции, и формируется задняя точка застоя Спасибо Конечно Я так понимаю, ты читал мою книгу А это не жульничество? Тогда, может, лучше со словарем?

В этой книжке и так черт ногу сломит, а когда отец все время перебивает, разобраться почти невозможно; он что, никогда не замолчит? И как я буду это слушать 80 лет? Я подумал уже сдаться и пойти домой. Затем подумал про Сибиллу, как она подпрыгивает и садится, подпрыгивает и расхаживает туда-сюда, подпрыгивает и хватает такую книгу, сякую книгу, читает по абзацу по фразе по слову.

Я опять встал и быстро зашагал по галерее, мимо Фрагонаров, мимо Караваджо, мимо целого зала Рембрандтов и зала последователей Рембрандта, ища какой- нибудь скучный зальчик, куда никто никогда не ходит, где удастся от него спрятаться. Может, здесь? «Натюрморт с рогом Гильдии стрельцов Святого Себастьяна, омаром и бокалами», не говоря уж о полуочищенном лимоне, но рядом висела «Тщета» Яна Янса Трека – череп, песочные часы, шелковый шарф, рисунок + другие сувениры, каковые, согласно табличке, призваны было напомнить зрителю об абсурдности человеческих амбиций. Вот такие штуки мой отец склонен комментировать в моменты обострения философичности, предпочтительно на фоне разрушенного храма или кенотафа, а в следующем зале что? Большое полотно Кёйпа «Вид на Дордрехт издали, с молочницей и четырьмя коровами» и его маленькое полотно «Вид на Дордрехт издали, со спящей пастушкой и пятью коровами» – вот здесь меня не станет искать никто.

Я заставил себя дочитать главу. Каждый абзац пришлось читать по восемь раз, но в конце концов я добрался до финала. Пять или шесть раз перечитал теорему Кутты – Жуковского. Думал прочесть еще главу, но он все твердил Спасибо, + я принялся листать книжку, читал то одну страницу, то другую, искал каких-нибудь увлекательных чудес, чтобы не слышать его больше. Волны Маха – Несжимаемые потоки – Нестабильность Толмина – Шлихтинга – Полет мелких насекомых – Управление и маневрирование в полете птиц…

«Из наблюдений за полетом канюков я сделал вывод, что они, будучи отчасти перевернуты порывом ветра, восстанавливают поперечный баланс кручением кончиков крыльев…» Это отрывок из первого письма Уилбура Райта Октаву Шанюту от 13 мая 1900 года. В нем описывается важнейшее наблюдение, которое позволило братьям Райтам изобрести элерон[98] и тем самым добиться поперечного управления, что, в свою очередь, привело к первому полету человека.

Я так понимаю, ты читал мою книгу, сказал отец. Я искренне это говорю я не просто языком болтаю, сказал отец. Мне очень важно, сказал отец. По большому-то счету дело не только в том, сколько народу их купило, сказал отец. У меня самого дети, сказал отец. «Улица Сезам» – это примерно их уровень, сказал отец Я так понимаю, ты читал мою книгу, сказал отец Я так понимаю, ты читал мою книгу.

Не было пользы сидеть, и я ушел. Над центральной лестницей висела работа лорда Лейтона «Чимабуэ на праздновании Мадонны»; я годами смотрел на нее, уходя из галереи, и недоумевал, что с ней не так.

Дома Сибилла смотрела «Семь самураев». Вряд ли начала давно; крестьяне только что вышли из деревни. Зверский на вид самурай шагал по улице большого города; какая наглость – попросить человека драться в награду за трехразовое питание.

Я сел к ней на диван. Возразить нечего, сказал отец.

Камбэй с поклоном протягивал монаху бритву. Он сел у реки и полил воды на голову; монах принялся сбривать ему волосы.

Возразить нечего, сказал мой отец.

Камбэй надел то, что принес монах. С каменным лицом перехватил взгляд неподвижного Мифунэ. Пожалуй, тебе придется чуток подождать, сказал отец.

Камбэй взял два рисовых колобка и зашагал к сараю. Внутри завопил вор. Я просто монах, сказал Камбэй. Я тебя не трону. Я не зайду. Я принес еды ребенку. Спасибо, сказал отец. Я серьезно. Мне давно не говорили ничего приятнее.

Я встал и закружил по комнате, ища, чем бы себя занять на час или хоть на десять минут, чтоб не слышать его голос. Взял книжку про дзюдо, но прочел две строки и увидел его лицо, стал читать Ибн Хальдуна, а он сказал Я так понимаю, ты читал мои книги.

Ты его уже нашел? спросила Сибилла. Таково ее понятие о такте – выволочь все на свет, чтоб я не терзался, знает ли она + стоит ли ей сказать.

Нашел, сказал я. Не понимаю, что ты в нем нашла.

У меня данных не больше твоего, сказала Сиб, тактично давая понять, что достоверно знает: я ее бумаги прочел.

Я ему не сказал, сказал я.

Selbstverständlich[99], сказала Сибилла. Я так и не смогла. Все думала, что надо, но просто-напросто не могла. Читала что-нибудь его, думала, может, он изменился, и он изменился, но как играют взрослость в актерской школе Тайрона Пауэра: губы сжаты, лоб нахмурен, человек думает тяжкую думу. Проснулся безусым юнцом, заснул повзрослевшим мужчиной. Прости, что говорю гадости о твоем доноре спермы. Я лучше не буду.

Все в порядке, сказал я.

Нет, не в порядке, сказала Сиб. Она выключила кассету. Возмутительно прерываться на середине, сказала она, но Куросава не узнает.

Это не важно, сказал я.

Ладно, сказала Сиб. Только помни, что ты прекрасен, каков ни есть твой отец. Может, другим людям разумный отец нужнее.

Ты же не хочешь сказать, что это ограниченный ресурс, сказал я.

Я хочу сказать, что это вопрос удачи, сказала Сиб. Почему вся она положена тебе?

Я что, жалуюсь? сказал я.

Ты вот как на это посмотри, сказала Сиб. Мужчине тяжко, если его затмевает сын.

Я не жалуюсь, сказал я.

Ну конечно нет, сказала Сиб.

Он сказал, у него самого дети, сказал я. Сказал, они смотрят «Улицу Сезам», и это примерно их уровень.

А сколько им лет? спросила Сиб.

Он не сказал.

Хммм, сказала Сиб.

Она встала, включила компьютер, взяла «Индепендент» и села читать.

Я тебе говорила, что читала Die Zeit?[100] сказала Сиб. Я читала Die Zeit и нашла чудесный оборот, Es regnete ununterbrochen. Дождь шел беспрерывно. Так красиво на немецком. Es regnete ununterbrochen. Es regnete ununterbrochen. В дождь всегда буду вспоминать.

Ты не думала сделать аборт? спросил я.

Думала, сказала Сиб, но было уже поздно, пришлось идти на консультацию, меня консультировали по усыновлению + я сказала Ладно, но откуда мне знать наверняка, что твои приемные родители научат тебя, как уйти из жизни, если она тебе не понравится, + они сказали Что а я сказала – ну, сам понимаешь, я сказала то, что понимает любой разумный человек, и мы провели неплодотворную дискуссию + она сказала

Ты погляди! Хью Кэри вернулся в Англию.

Я сказал: Кто?

Сибилла сказала: Он был лучшим другом Рэймонда Декера.

Я сказал: Кого?

Сибилла: Ты не слышал о Рэймонде Декере!

И затем: А впрочем, кто о нем слышал?

Она сказала, что Кэри путешественник и исследователь, а Декер – она не знала, чем нынче занимается Декер, но в начале 60-х он был легендарным оксфордским античником. Кэри для ирландской поэтической газеты перевел на греческий «Зверек проворный, юркий, гладкий»[101], и перевод этот передавали из рук в руки, + Декер получил приз главы университета за потрясающий перевод Джонсона о Поупе[102], не того куска, сказала Сибилла, где он говорит Это очень красивая поэма, мистер Поуп, но не стоит называть ее Гомером, что вообще-то, если вдуматься, сказал Бентли[103], а вот такой кусок

…обыкновенно подлинное воплощение и воображаемую возможность разделяет великая пропасть. Естественно предположить, что и завтра возможно совершить столько же, сколько сегодня; однако завтра возникает некая препона, или мешает некое внешнее затруднение. Леность, отвлечения, дела и удовольствия; все они по очереди препятствуют нам; и всякая долгая работа удлиняется тысячей причин, которые возможно, и десятью тысячами причин, которые невозможно перечислить. Пожалуй, ни одно обширное и многостороннее дело не бывало осуществлено за время, изначально задуманное тем, кто дело это предпринял. Кто бежит наперегонки со Временем, обзаводится недругом, коему не страшны прискорбные случайности.

Сиб объяснила, что текст этот, хоть и содержит латинизмы, переводить на латынь дьявольски трудно, поскольку все абстрактные существительные превращаются в подчиненные предложения, потом отвлеклась, дабы объяснить, что, с другой стороны, переводить на латынь Литтона Стрейчи, который пишет о Джонсоне, который о поэтах, очень легко, Стрейчи, к примеру, писал

Эстетические суждения Джонсона почти неизменно тонки, или вески, или смелы; все они обладают неким положительным качеством, за исключением одного: они не бывают верны. Таков их огорчительный недостаток; и однако никто не ставит под сомнение, что Джонсон восполнил его с лихвой и остроумие его спасло все предприятие[104]

латынь, сказала она, практически пишет себя сама, мне показалось, она готова отвлечься на что-нибудь другое из смежной области, и не успела она заговорить о ком-нибудь еще, который пишет о Стрейчи, который о Джонсоне, и как легко это переводить на финикийский, на линейное письмо Б или на хеттский, я быстро спросил

Так КТО эти люди?

* * *

Хью Кэри и Рэймонд Декер познакомились, когда ХК было 15, а РД 19. ХК был из Эдинбурга. Сказал своему учителю, что хочет поступать в Оксфорд, и учитель велел ему подождать, + ХК подумал: да ну, глупости какие, если я поступлю в Оксфорд в 15, про меня будут говорить Он поступил в Оксфорд в 15. Он самостоятельно написал в Мёртон-колледж, подал заявку + поехал сдавать экзамены.

РД в основном самоучка.

РД прочел платоновского «Горгия» еще до приезда в Оксфорд и принял его близко к сердцу, поскольку принимал близко к сердцу всё. В «Федре» говорится, что у оратора Горгия по любому поводу наготове то сжатые, то беспредельно пространные речи[105], а в «Горгии» сказано, что никому не превзойти его в краткости выражений[106]. Сократ, однако, знает единственный способ отвечать на вопрос, на одни вопросы можно ответить одним словом, на другие пятью тысячами, и философ, в отличие от оратора или политика, никуда торопиться не станет. Это поставило перед РД ужасную дилемму. Он скупил прошлые работы, опубликованные в «Юниверсити пресс» + теперь расхаживал туда-сюда, разглагольствуя перед ХК: Для ответов на все интересные вопросы требуется минимум по три часа, а остальные так глупы, что невозможно отвечать разумно, как разумно ответить на глупый вопрос? И он рвал на себе волосы и твердил Что же мне делать?

ХК удивился. Он сдал 13 экзаменов обычного уровня, потому что слыхал, что прежний максимум был 12, и сдал их в 12 лет, потому что в 9 узнал, что самому юному студенту, сдавшему больше 5, было 13, + тотчас вознамерился побить рекорд.

Он сказал: А что ты сдавал на повышенном уровне?

РД: Я не хочу об этом.

ХК: А на обычном?

РД: Я не хочу об этом.

ХК: Но какие-то экзамены ты же сдавал?

РД: Ну еще бы не сдавал. Страшно вспомнить. Куча задач на деление столбиком. Я не хочу об этом.

Деление столбиком? спросил ХК.

РД: Я НЕ ХОЧУ об этом. И он все расхаживал по комнате отдыха и в отчаянии цитировал «Горгия» и вскрикивал Что же мне делать?

ХК сказал: Ты играешь в шахматы?

Что? спросил РД.

И ХК сказал: В шахматы играешь?

И РД сказал: Ну еще бы.

И ХК сказал: Давай сыграем. Вынул из одного кармана дорожные шахматы, а из другого шахматные часы, которые повсюду таскал с собой. Утром предстоял первый экзамен, и ХК планировал еще раз глянуть обращение хора к Зевсу в «Агамемноне» Эсхила. Он расставил фигуры. РД играл белыми.

ХК поставил таймер и сказал: 20-минутная игра.

А РД сказал: Я так не играю.

ХК: Каждому по 10 минут.

И РД сказал: Это же глупо.

ХК: У меня мало времени. Мне еще обращения хора к Зевсу надо глянуть.

РД: Пешка на е4.

ХК: Пешка на c5.

РД знал много ответов на сицилианскую защиту, но неясно, что он успеет развить за оставшееся время; задумавшись над этим вопросом, он даже не передвинул коня на c3, и тут включился таймер, РД передвинул коня на c3, а ХК сказал:

Извини. Игра окончена.

РД разъярился + заспорил, но ХК тем временем снова расставил фигуры и включил часы + на сей раз белыми играл ХК.

ХК: Пешка на е4.

РД и самому нравилась сицилианская защита, но, с учетом временного интервала сравнивая преимущества варианта Найдорфа, Схевенингенского варианта (который он обычно предпочитал), системы Нимцовича и других, многочисленных до невозможности перечисления, он едва не повторил свою ошибку, внезапно взял себя в руки (пешка на c5), ухитрился сделать 10 ходов, а затем вновь погрузился в раздумья, прерванные таймером.

Он добрался до 10 хода + таймер включился, не успел РД двинуть фигуру, + ХК сказал игра окончена и снова расставил фигуры и включил часы.

РД уже разъярился не на шутку. ХК всего 15, а на вид и того меньше. РД сделал первый ход, а ХК сделал свой, и на сей раз РД двинул фигуру, едва наступил его черед, и ХК выиграл за 25 ходов.

РД расставил фигуры. ХК сказал, что ему надо читать «Агамемнона». РД сказал Это быстро. Он играл черными. На сей раз он разыграл защиту, которую знал лучше всего, и миттельшпиль, о котором прочел у Кереса с Котовым[107], и эндшпиль сыгрался сам.

Он сказал: Шах и мат. И еще сказал: Я понимаю, что́ ты делаешь, но это глупо. Это разные вещи.

А ХК сказал: Это игра. Глупая игра. Дебют, миттельшпиль, эндшпиль, дебют, миттельшпиль, эндшпиль, дебют миттельшпиль эндшпиль. Давай на 5 минут выставим.

РД сказал: Это разные вещи.

ХК сказал: 10-минутная игра.

ХК расставил фигуры и включил часы. Они сыграли 5 партий, из них РД выиграл 4.

РД сказал: Это разные вещи.

Они играли до 2:00 ночи. РД твердил Это разные вещи, но уже смеялся, потому что по большей части выигрывал. Ты, наверное, думаешь, что ХК поддавался, но нет. В отличие от РД, ХК не донимали сократические колебания, зато спортивный дух его был так беспредельно силен, что действовал схожим образом; ХК понимал, что если РД не будет рядом, он лишится честной конкуренции, + если предоставить РД в одиночестве слагать сократические ответы на горгианские вопросы, РД совершенно точно рядом не будет. И поэтому, хоть у него отчаянно слипались глаза, ХК сказал: Не выдумывай доводов. Посмотри на вопрос и скажи: Новоиндийская. Сицилианская.

РД ответил, что это какой-то бред, но едва отмахнулся, ему пришло в голову, что вообще-то и впрямь можно начинать дискуссию о влиянии Гомера на Вергилия с сицилианской защиты.

Испанская партия, прибавил ХК, спеша использовать свое преимущество.

РД: ИСПАНСКАЯ партия? ПРИ ЧЕМ тут, по-твоему, ИСПАНСКАЯ партия?

ХК замялся…

РД: Если они задают вопросы, ОЧЕВИДНО, что они ВСЕГДА играют белыми.

+ снова ненадолго погрузился в отчаяние.

ХК: Черные побеждают за 4 хода. Два коня и ладья, шах и мат за 6 ходов.

Нет, сказал РД, встал и обхватил голову, свернув руки кренделем. Он походил туда-сюда + наконец сказал: Да. ТЕПЕРЬ я понял. Он сказал: Не надо ДОКАЗЫВАТЬ ВСЕ придумываешь какой эндшпиль хочешь сыграть вводишь дебют который к нему ведет ОТСЫЛКОЙ например черные играют необычную версию новоиндийской защиты вводишь миттельшпиль тоже в основном ОТСЫЛКОЙ…

Может, так надо, а может, и нет, но у РД сложилось впечатление, что так надо, и опираясь на [дебют] [миттельшпиль] эндшпиль, он получил стипендию, и они с ХК были друзьями + соперниками. ХК заставлял его гоняться за премиями, потому что если ХК получал премию, которой не добивался РД, такая премия не в счет, + ему приходилось играть с РД в шахматы, чтоб уравновесить влияние Сократа, успевшего снова завладеть душою РД. Приходилось играть в шахматы, чтоб уравновесить влияние Френкеля.

Френкель был еврей, бежал от нацистов в Англию, преподавал латынь в Колледже Тела Господня и вел семинар по греческому. К нему почти не ходили студенты младших курсов, а если и ходили, то с одобрения научных руководителей, потому что Френкель был очень грозен. ХК как-то прослышал про эти семинары и мигом туда намылился. Спросил своего научного руководителя, и руководитель сказал, что, на его взгляд, лучше подождать, а ХК подумал Да ну, глупости какие, если пойду, про меня будут говорить Он ходил на семинар Френкеля в первом же семестре, когда ему было всего 15. День рождения у него был в середине октября, и если подождать хотя бы семестр, будет поздно.

А если идет ХК, значит, РД тоже надо, потому что иначе ХК будет переживать, что получил нечестное преимущество. РД был от природы застенчив и сказал, что лучше подождет до второго, а то и третьего курса; шахматная доска в таких ситуациях не помогала, но в отчаянном озарении ХК сказал Бред какой-то, и, бесстыдно заимствуя у Сократа, сообщил, что не стыдно не знать, стыдно не учиться. Сказал, что, по его данным, Френкель горюет о недостатке рвения у студентов; сказал, что прямо на ЗАРЕ академической карьеры СУЩНОСТНО ВАЖНО не опускаться до небрежности. РД сказал Да, но он нас, скорее всего, и не пустит, а ХК сказал Предоставь это мне.

ХК было 15, а на вид 12. Перед завтраком он направился в Тело Господне, подождал у Френкеля под дверью, а когда великий человек появился, ХК молвил «небрежность» и «заря академической карьеры». Его пригласили, показали текст на греческом, которого он в жизни не видал, велели прокомментировать, и когда ему удалось не опозориться начисто, сказали, что он с другом может прийти на испытательный срок.

А Френкель однажды сказал на лекции, что ученый должен, взглянув на слово посреди абзаца, тотчас вспомнить другой абзац, где оно встречалось; ХК это замечание не смутило, а РД принял близко к сердцу, и чем дольше работал, тем больше тексты походили на поля айсбергов, и всякое слово вздымалось снежной горою, и под водой леденела гигантская масса перекрестных ссылок. И к сократическому нежеланию отвечать на любой вопрос прибавилось теперь убеждение, что в любой лингвистический анализ истинный ученый тащит целый айсберг. ХК между тем отчаянно скучал, ему было душераздирающе скучно обвешивать строку комментариями, и утешался он, лишь вспоминая, что ему едва исполнилось 16.

Миновали пять семестров, и настала пора предварительных экзаменов.

Накануне первого экзамена все прочие перечитывали доказательства и опровержения авторства «Илиады» и «Одиссеи», а ХК и РД сидели над шахматной доской, и ХК говорил дебют миттельшпиль эндшпиль, РД говорил Это разные вещи, а ХК говорил 5 минут.

ХК и РД уже доучились до истории и философии. ХК хотел поменять специализацию + учить арабский + ослеплять Восточный факультет, а РД принял близко к сердцу не только слова Френкеля и Сократа, он также принял близко к сердцу слова Виламовица[108], и страдальчески поведал, что Виламовиц утверждал, будто изучение истории и философии – важнейший элемент Altertumswissenschaft[109], и что же мне делать? ХК сказал, что надо учить арабский и ослеплять Восточный факультет, но РД сказал, что суть предмета в изучении эффективных методов рассуждения о предмете. Неизвестно, произвело ли это впечатление на ХК. Он был не из тех, кто все принимает близко к сердцу, но в нем силен был спортивный дух, и ему не улыбалось идти на курс, где не будет конкуренции.

Миновали семь семестров, и настала пора финальных экзаменов, последних на курсе. РД пришел к ХК. РД полагал, что, два с половиной года потратив на изучение эффективных методов аргументации, низко отбрасывать их, точно какой-то 19-летний первокурсник, который в философии ни в зуб ногой, но с другой стороны, подозревал, что не всё понимает, поскольку экзамены-то эти придуманы философами и историками, а студентам полагается их сдавать. Он ходил туда-сюда, говорил о Сократе + Виламовице + Моммзене[110] и ждал, когда ХК достанет шахматную доску, + ХК, разумеется, достал шахматную доску.

Ни слова не говоря, они принялись играть. Таймер сработал, не успел РД сделать пятый ход. ХК снова завел часы + расставил фигуры. РД подпер голову рукой.

Он сказал: Это разные вещи.

Он сказал: Это что, никогда не КОНЧИТСЯ?

ХК сказал: Тебе больше не придется сдавать экзамены.

ХК сказал: Ну, может, один.

Что? спросил РД.

Всех святых! сказал ХК, который надеялся стать самым молодым стипендиатом последнего столетия.

РД сказал: Я так больше не могу. Я не могу так с ФИЛОСОФИЕЙ. Я не могу за полчаса написать какую- то ерунду и сказать, что меня ЗАСТАВИЛИ.

ХК сказал: Дебют миттельшпиль эндшпиль.

РД сказал: Я больше не могу. В отчаянии он сказал: Что же мне делать?

ХК расставил фигуры. Завел часы. РД поднял голову. Он перестал твердить что же мне делать. Он играл быстро и уверенно. Выиграл за 23 хода и сказал

Но это разные вещи.

Они сыграли, и РД выиграл 10 партий из 10.

Он сказал: Но это разные вещи.

5 минут, сказал ХК.

РД выиграл 10 партий из 10. Он не сказал Но это разные вещи. Не сказал Что же мне делать?

Первый экзамен был – работа по Платону и Аристотелю.

РД надел черный костюм и белый галстук. Надел мантию. Айсберги расплющивали его. За плечом безмолвно стоял Сократ. РД молча смотрел на бумажный лист.

Подняв голову, он обнаружил, что за экзаменуемыми надзирает Дж. Х., человек, который вот уже 20 лет работал над монографией о 10-й книге «Государства». В те дни человек мог быть лучшим платоником своего поколения и 20 лет не публиковаться. На экзамене был вопрос о 10-й книге «Государства». И РД понял, как поступить.

Он написал: Мне не хватит самонадеянности за 40 минут совершить то, чего мистеру Дж. Х. не удалось за 20 лет. Это заняло у него минуту. Однако отсюда следовало, что мистер Дж. Х. напрасно задал им эту работу, + за 2 часа 57 минут РД пришел к выводу, что оскорбительнее будет скрыть от философа свое представление о правде, чем сдать блокнот с этой фразой.

До конца недели он развлекал себя греблей на Черуэлле.

ХК в тот год сдал экзамены лучше всех, а РД не получил диплома.

Увидев списки устных экзаменов, ХК понял, что сам получил бакалавра с еще каким отличием, а РД нет, потому что имени РД в списках не было. После экзаменов ХК устные экзамены сдавались еще три дня: еще три дня можно было торжествовать победу.

Потом вывесили списки курса, и он увидел, что имени РД в списках нет. РД его НАДУЛ, полоскал ему мозги своим Виламовицем, заставил продолжать курс, а сам сжульничал. Поздравления экзаменаторов теперь звучали пусто и глупо. ХК расхаживал туда-сюда и кричал, говорил, что РД никто не станет нанимать, никто не даст ему преподавать, он будет словари составлять или «Оксфорд компэнион», и его выпрут за невыполнение сроков сдачи, он будет ставить оценки за школьные экзамены повышенного уровня, и его выпрут из экзаменационной комиссии, он будет преподавать английский как неродной. РД сильно устал. Любой способен вообразить, как за миг трусости расплачиваешься целой жизнью раскаяния, но и за миг храбрости можно раскаиваться; РД понимал, что ХК, вполне вероятно, прав (собственно, тот и был прав), и годы, которые последуют за этим мигом храбрости, вероятно, научат РД за этот миг раскаиваться. Однако дело было сделано.

ХК вылетел из комнаты. В 19 лет он получил исследовательскую стипендию в колледже Всех святых, но ему стало нечему радоваться.

РД получил работу в репетиторской.

Я думал, сказал я, что репетиторская – это где людям помогают сдавать экзамены.

Сибилла сказала Ну да.

Я: И его это не смущало?

Сиб: Ну, в определенном смысле не смущало, потому что, считал РД, можно сдавать экзамены ради того, чтобы поступить туда, где разовьешь свои логические способности, он просто думал, что когда способности развиты, нельзя растаптывать все, чему научился, да еще выслушивать за это похвалы, но в определенном смысле смущало, потому что абитуриентам не давались шахматы. РД говорил о влиянии Лукреция на «Энеиду» + склонялся над шахматной доской + говорил о развитии на ферзевом фланге, полагая, что это поможет студентам сдать экзамен, или говорил А теперь рассмотрим некоторые разновидности мата + у него возникали проблемы с дисциплиной. В общем, он потерял работу и нашел другую.

ХК + РД по-прежнему ходили к Френкелю. Потом спускались на квадратный центральный двор со статуей пеликана на колонне, и РД в отчаянии бродил туда-сюда вокруг пеликана. ХК все глубже погружался в уныние. Каждый день в 9:00 он приходил в Бодлианскую библиотеку. В 13:00 возвращался в колледж на обед, в 14:15 снова шел в Бодлианскую библиотеку. В 18:15 он возвращался в колледж, если, конечно, не было семинара. Иногда он работал в Нижнем читальном зале, иногда заказывал рукопись и работал в зале Герцога Хамфри. На веки вечные ему не с кем было соперничать.

Он устал от филологии, устал отслеживать искажения фонем в зафиксированных архаизмах. Он хотел сбежать туда, где нет письменности. Туда, где все звуки умирают во вздохе.

Потом он прослышал о странном безмолвном племени в пустыне Кызылкум. Эти люди не раскрывали своего языка чужакам, а произнесение слов в присутствии иноземца каралось у них смертью.

ХК изучил вопрос и, к восторгу своему, в конце концов сделал вывод, что в четырех или пяти независимых исторических традициях упоминается, вероятно, одно и то же безмолвное племя, каковое, будучи кочевым, тысячелетиями моталось с амплитудой в тысячи миль. Он решил отправиться на поиски.

Семь лет он учил китайские, уральские, алтайские, славянские и семитские языки, а по истечении стипендии уехал в пустыню.

В Кызылкум так запросто не попадешь. Он хотел полететь через Москву, но ему не дали визу. Хотел перебраться в Туркменистан через границу из Ирана + его завернули. Поехал в Афганистан + хотел перейти через границу в Узбекистан + его завернули. Потом решил поехать в Пакистан, перейти Памир, добраться до Таджикистана, а оттуда в Кызылкум, но его опять завернули.

Тогда он решил подобраться с другого конца. Согласно его теории, племя покрывало территорию от Монгольского плато до пустыни Кызылкум, и он направился в Монголию.

Прикинувшись обычным туристом, приехал в Китай.

Чтобы не вызывать подозрений, ХК купил турпутевку. Турпоездка предполагала посещение Синьцзяна, провинции на северо-западе страны; ХК планировал отколоться от группы в Урумчи и пробираться к монгольской границе. На второй день им объявили, что поездки в Синьцзян не будет – так останется больше времени на знаменитые пейзажи, воспетые в живописи и поэзии.

Тургруппа села в поезд и поехала в какую-то деревушку на юге. Все дома были оклеены портретами председателя Мао. Ни у кого в деревушке не было «Сна в красном тереме»[111]. В деревушке вообще не было книг, а если и были, ХК не выдавали, где их найти. Ни жадеита, ни картин. Странное селение, говорил он, все дети сплошь мальчики. Местные жители, похоже, вкалывали как проклятые, однако в поле за деревней дети и родители запускали воздушных змеев, и ХК в жизни не видел змеев прекраснее. Они были ярко-красные, и на каждом портрет председателя Мао или два-три иероглифа, означающих какую-нибудь цитату из председателя Мао. На поле постоянно дуло, и огненные драконы взмывали в небеса, едва их выпускали из рук.

Он сомневался, что отыщет безмолвное племя, но если не идти вперед, куда еще идти? Пока он спиной к Англии, ему неплохо, но он боялся, что, обернувшись к ней лицом, превратится в камень.

Он прикинулся больным, группа уехала, а он остался.

Однажды он стоял и смотрел, как над головой парят воздушные змеи, как мечутся в воздухе китайские иероглифы. Письменность здесь состояла из идеограмм, допускавших множество вербализаций, + у него создавалось впечатление, что люди здесь говорят как хотят, а письменность между тем парит у них над головами на воздушных змеях. Он наконец-то освободился от филологии. Он подумал Зачем мне исследовать потерянное безмолвное племя они же будут хранить безмолвие даже если я к ним не приеду? Но что ему делать, если нечего искать?

Он наблюдал за людьми, запускавшими змеев, и увидел, что среди них бегает ребенок, у которого змея нет. Ребенок подбегал то к одной группке, то к другой, и отовсюду его гнали. Потом он пробежал мимо ХК. Ребенок хныкал, был весь покрыт язвами и не походил на прочих местных детей. ХК что-то сказал, и ребенок ответил что-то непонятное – видимо, на диалекте, решил ХК. ХК сказал еще что-то, и ребенок еще что-то ответил, и вдруг ХК показалось, что он понимает отдельные слова, но значит, это тюркские слова, просто с китайскими интонациями странно звучат. Он сказал что-то тюркское, потом то же самое на каракалпакском и киргизском и уйгурском, и ребенок смотрел на него так, будто понимает. ХК спросил, нельзя ли повидаться с родителями ребенка, и ему сказали, что родителей у ребенка нет. Возможно, думал ХК, ребенок взялся из какого-то тюркского племени Синьцзяна или, может, из потерянного безмолвного племени, но какая разница.

Наконец однажды он в отчаянии вышел из деревушки и выбрался на обрыв над долиной. Долина была совершенно плоская, ярко-изумрудная. По ней вилась река, тоже плоская, как лента, тусклое серебро петляло туда-сюда. И из долины, разламывая эту зеленую плоскость, вырастали голые каменные горы, каждая как тысячефутовый валун.

Когда он туда добрался, небо посерело, клочья тумана цеплялись за скалы и недвижно парили над землей. Он в жизни не видал ничего страннее и прекраснее. Англия была далеко-далеко и все съеживалась, умерший Френкель и пеликан в университетском дворе совсем крохотные, Бодлианская библиотека, это кладбище жизней, – не больше почтовой марки. Ветра не было, но он видел, что клочья тумана шевельнулись, отплыли на пару ярдов. Ему хотелось сказать что-нибудь – он был так далеко. На ум пришло начало «Одиссеи». Одиссей не спас товарищей, как ни старался.

αὐτω̃ν γὰρ σφετέρη̨σιν ἀτασθαλίη̨σιν ὄλοντο,

νήπιοι, οἳ κατὰ βου̃ς 'Υπερίονος 'Ηελίοιο

ἤσθιον: αὐτὰρ ὁ τοι̃σιν ἀφείλετο νόστιμον ἠ̃μαρ[112].

Дураки, погубленные собственной опрометчивостью. Они съели коров бога Солнца, и тот отнял у них день возвращения. νόστιμον ἠ̃μαρ, подумал он, ностимон эмар, – как мне поступить, чтобы никогда не пришлось возвращаться? Съесть коров солнечного божества?

Ему конец, если он снова полезет в спичечный коробок.

Как мне поступить? спросил он.

Долина исчезла из виду. Ее скрыл туман, густой и белый, словно облако. Из облака торчали голые скалы. Небо прояснилось, будто расслоилась взвесь воздуха и мороси, и тяжелая морось густым белым туманом осела в долину, очистив воздух наверху. Скалы чернели в тени, и по кромкам черноты бежали блистающие полоски золота, каждая – точно луна, только-только пережившая новолуние. По вершинам гор расположились рощицы, против закатного солнца черные, и сквозь них сочилось жидкое пламя.

Я не могу вернуться, сказал он. Что же мне делать?

Он сидел, и внезапно поднялся ветер, и он видел, как в яростном потоке стелятся древесные ветви в вышине. Вдали зашумело – как будто закричала толпа народу, и обернувшись + глянув вверх, он увидел, как в темнеющее небо взмывает гигантский дракон: лучшие деревенские мастера трудились над ним неделями + теперь змей улетел. Поле, где запускали змеев, было далеко, но в косом вечернем свете четко проступали силуэты: человек пять или шесть глядели на сбежавшего змея, чуть подальше кто-то стаскивал его с небес. Один поймал змея, другой сматывал бечеву.

И вдруг ветер подхватил змея; человек с бечевой споткнулся и вырвал его у товарища; и когда змей поплыл вверх, за ним помчался ребенок, вцепился в каркас. Крошечная фигурка держалась за змея, того проволокло по земле, а затем ветер подхватил его высоко в воздух, и бечева полетела за ним, не достать.

Водители змеев в молчании глядели, как ослепительно-красный дракон уносит ребенка. Он проплыл над ХК, а над обрывом его подбросило воздушным потоком.

Деревенские остановились на краю обрыва. Змей начал спускаться. Ветер мотал его туда-сюда и в конце концов забросил на вершину одной из тех гор, которыми недавно любовался ХК. Ветер дул от них, на резком развороте донес обрывок звука, детский вопль, а затем вновь умчал.

Деревенские смотрели на гору + ХК, решив, что теперь они станут поразговорчивее, сочувственно спросил: Что нужно сделать?

Он еле разбирал их диалект, но, похоже, ответили они, что сделать ничего нельзя.

ХК был уверен, что просто не понял, но затем кто-то ему объяснил, что они, конечно, вызовут подмогу, но никто не придет, а сам вызов сработает против них.

ХК сказал: А нельзя туда залезть?

И все хором сказали, что нельзя, на эту гору никто никогда не забирался, а кто полезет, тот погибнет.

Тем дело и уладилось.

ХК тут же сказал:

Я спасу ребенка.

Поглядел на пылающие деревья, и рассмеялся, и сказал:

Я съем коров солнечного бога.

Спустилась ночь. Тыквенный месяц, угрюмый братец Солнца, повис над самым горизонтом. В его недобром свете мерцал белый туман, а чернота гор была тверже камня.

ХК вернулся в деревню и сказал, что нужно много шелка. Ему сказали, что шелка нет, но он настаивал. Объяснил, что хочет сделать, и деревенские увлеклись. Они пережили много ужасов, однако сохранили интерес к воздушным змеям, и почти все в деревне интересовались аэродинамикой и тем, чего можно достичь посредством шелка. ХК уплатил кому надо твердой валютой, и ему дали 100 или около того квадратных метров ослепительно-желтого шелка, и одна женщина целую ночь шила для него на старом черном «зингере» с ножной педалью.

Поутру туман рассеялся. Зеленые поля, не изрезанные тропинками, подходили к самым подножьям скал, и ХК зашагал прямиком к каменной стене. Воздух был неподвижен + временами слышался крик ребенка.

В детстве ХК лазал по горам. Поэтому он отчасти представлял себе, на что идет; иногда ему казалось, что все получится, иногда он понимал, что понимает, какой окажется его смерть.

Он нашел зацепку для руки и опору для ноги и полез.

Через час все руки у него были в ссадинах, а плечо прострелила боль. Он исцарапал висок, прижимаясь к скале, и струйка пота с кровью стекала возле уголка глаза, и ее нельзя было стереть.

Наверное, никто не отступит, раз уж взялся за такое дело. ХК ни за что бы не отступил. Он был лингвист, а следовательно, достиг пределов упрямства, для прочих людей не постижимых. Он продрался сквозь «Илиаду» и «Одиссею», и всякий раз, натыкаясь на незнакомое слово, искал его в Лидделе и Скотте[113] и записывал, и если в строке было пять таких слов, приходилось искать и записывать пять слов, а потом переходить к строке, где незнакомых слов было четыре, и в 14 лет он так прочел Тацита, а в 20 лет «Мукаддима» Ибн Хальдуна, а в 22 «Сон в красном тереме». Сейчас он передвигал на сантиметр один палец, затем другой, передвигал на сантиметр носок одного сапога, затем другого.

Десять часов он сантиметр за сантиметром взбирался по скале. Не смотрел вверх, не смотрел вниз. Но на десятом часу он сдвинул сапог на сантиметр, и когда на сантиметр поднялась его голова, перед носом у него очутился зеленый листик с ветки. ХК поглядел вверх и увидел, что до края осталось несколько футов. И хотя руки у него были в крови, и лицо у него было в крови, он упрямо, сантиметр за сантиметром, лез дальше.

На вершине он еле перевалил через край. Руки десять часов были напряжены, мышцы онемели. Когда он согнул запястье, всю руку свело ужасной судорогой, и на секунду он застыл, цепляясь за скалу одной рукой и кончиками двух сапог; в глазах почернело, и он чуть не упал назад, в тысячефутовую пустоту. Но он спасся. Возле левой руки он увидел древесный корень и схватился за него, и втащил себя через край, рыча от боли, и упал на траву, и посмотрел в небо.

Через некоторое время рядом что-то зашуршало, а он по-прежнему глядел вверх + теперь вверху оказалось детское лицо. Тот ребенок, с которым ХК разговаривал накануне. Он-то думал сначала, что ребенка унесло ненароком. А теперь подумал: Может, он это нарочно. Увидел, как дракон рвется в небо; представил, как дракон унесет его прочь от мучителей. Лицо у ребенка было в ссадинах, на плече порез. ХК сказал что-то по-узбекски, затем по-китайски, но ребенок, видимо, не понял.

Через некоторое время ХК сел + ребенок шарахнулся. Боль была невыносимая, но ХК сказал себе: Ладно, еще недолго, и посмотрел вниз.

Долину снова заволокло плотным белым туманом – видимо, сгустился, пока ХК лез. Над туманным облаком островами возвышались горы, и на тех, что поближе, ХК различал всякую растительность. На одной сплошной бамбук – бамбук очень живучий, – и на сильном ветру эта рощица ложилась почти параллельно скале. Листва взъерошена, точно перья, струится по ветру. На другой скале росли покалеченные деревца, чья твердость, должно быть, сопротивлялась ветру упорнее, но затем они погнулись, и теперь всех деревец – голые изуродованные стволы да пара-тройка листочков. Золотой свет был чист – во всем подводная ясность и красота, и ХК различал отдельные листики бамбука, крохотных птичек, прозрачные крылышки насекомых. На далеком горизонте сгустилось большое золотое облако, а стайка облачков поменьше уплыла прочь прямо на глазах.

Я сказал: Так что было дальше? Его спасли? Он слез обратно?

Конечно, не слез, раздраженно сказала Сибилла. Трудно даже подниматься одному; как, по-твоему, ему спускаться с ребенком? А столько лезть и спуститься БЕЗ ребенка – это какой-то бред.

Ну, он ведь как-то спустился, сказал я.

Разумеется, он СПУСТИЛСЯ, сказала Сибилла.

Он же не на змее полетел, сказал я.

Разумеется, он не на змее полетел, сказала Сибилла. Людо, ну подумай логически, а?

ХК поглядел на запад. Под закатным солнцем поблескивал желтый песок. Снежные пики далекого горного хребта были бледны, как луна поутру. Между ним и Синьцзяном лежал целый Тибет.

А среди многочисленных экзаменов обычного уровня, которые ХК сдавал в 12 лет, была физика. В результате чего он имел некое представление об аэродинамике. Сначала он думал сделать парашют, но отец, который служил в ВВС, рассказывал ужасные истории о нераскрывшихся парашютах. Потом он подумал взять разобранных воздушных змеев и собрать из них планер, но если б он прихватил с собой то, из чего получатся жесткие крылья, его бы сдуло со скалы.

Потом его осенило. Что угодно подымется в воздух, если передняя кромка выше задней, и тем более если верхняя плоскость больше нижней. Придумал он вот что: если сделать пару шелковых крыльев, спереди несшитых, а нижнюю поверхность выкроить короче верхней, воздух наполнит крылья, поверхность выйдет тугая, и конструкция полетит. Он велел женщине вшить ребра, как на крыльях самолета, и приделать веревки, и все это принес в рюкзаке.

Поначалу он думал, как бы спустить со скалы ребенка. А теперь ему пришло в голову другое: если никто не увидит, как мы улетаем, никто не узнает, что мы не спустились.

Он подумал: Раз они не полезли за ребенком, с чего бы им лезть за мной?

Он подумал: Если пролететь над туманом, в деревне очень нескоро поймут, что их нет.

Он распаковал крылья и приладил веревки вместо ремней. Ребенок опасливо за ним понаблюдал и попятился к бамбуковой рощице. ХК влез в веревки и поманил ребенка, но тот не желал приближаться. ХК и сам не был уверен, что конструкция полетит, но как тут проверишь? он понимал, что второй раз на скалу не заберется.

Ветер дергал за крылья, и один порыв едва не сбил ХК с ног; он схватился за дерево, чтоб не унесло. Налетел другой порыв и едва не сбросил его со скалы. Когда ветер поутих, ХК кинулся к ребенку; тот развернулся и побежал, споткнулся, упал, и ХК схватил его за ногу. Тут налетел третий порыв ветра, сильнее первых двух, а у ХК только одна рука свободна. Его отрывало от дерева; он чувствовал, как его уволакивает к обрыву. Он быстро схватил ребенка за другую ногу; не обращая внимания на вопли, подтянул ребенка к себе и крепко обхватил – и тут же ветер наполнил крылья, и они полетели по воздуху.

Их тотчас унесло высоко-высоко над башнями скал, что пылали накануне. Свирепый ветер тащил их так стремительно, что ХК боялся, как бы не порвалось крыло; они взмывали и падали, а потом ветер унес их из долины, на многие мили к западу, и наконец уронил на голой каменистой равнине. Песка здесь не было, однако эта самая равнина и блестела желтым на горизонте.

Наверху был свет, но едва ХК очутился на земле, свет погас. Солнце кровавым шаром висело над горизонтом. Пока ХК выпутывался из веревок, оно исчезло.

Положение теперь оказалось хуже, чем на вершине скалы. Здесь не было воды; при свете он успел разглядеть лишь бескрайнюю каменистую равнину во все стороны, без малейших следов человеческого обитания. Холод стоял собачий, костер развести не из чего. И теперь невозможна быстрая смерть – оба вполне могут медленно умереть от холода или жажды.

Но хотя ему, быть может, предстояла мучительная смерть, он хохотал и не мог остановиться. Шелковые крылья грудой лежали у его ног, на спине висел хнычущий ребенок, а ХК все хохотал и кричал: Получилось! Черт возьми, получилось! Господи боже, черт возьми, получилось!

Было ясно, что лечь поспать нельзя, иначе он замерзнет до смерти. Он поудобнее устроил ребенка на спине и зашагал сквозь ночь.

Ростом ХК был 6 футов 4 дюйма, и когда ходил быстро, одолевал ничего себе расстояния. К утру прошел, пожалуй, миль 60. А потом встало солнце, и он увидел железную дорогу. Он замерз и проголодался, но смеялся все равно. Обернувшись туда, откуда пришел, он даже не разглядел долину и снова повторил: Черт возьми, получилось!

Целый день он шагал вдоль полотна, и под вечер проехал поезд. Он не остановился, когда ХК замахал, но ехал медленно, и ХК запрыгнул в последний вагон, и поезд не стал тормозить, чтобы его согнать.

В ближайшей деревне поезд не остановился, но ХК соскочил, чтобы купить еды. Они поели, он снова посадил ребенка на спину и пошел вдоль полотна. Следующий поезд мчался слишком быстро, но ХК запрыгнул в тот, что ехал за ним. Все ждал, что его остановят, но решил двигаться, пока не остановили.

Пять дней он ехал на поездах и наутро шестого дня увидел Пылающие горы.

ХК очутился в сердце Синьцзяна, на восток Монголия, на запад Казахстан и Кыргызстан, но куда идти, он не знал.

Перед самым тупиком он спрыгнул с поезда и зашагал. Он шел на север, пока ничего не решая, и тут ему снова повезло. Он добрался до деревни, и тамошние жители немножко походили на спасенного ребенка.

Поначалу ХК хотел пристроить ребенка в какой-нибудь дом, но люди глядели на ребенка и качали головами + хотя он едва понимал местный диалект, похоже, говорили ему, что ребенок этот с запада.

Карт не достать. Денег на верблюда не хватало. И они двинулись пешком.

Они перешли границу, и никто их не остановил, и шагали дальше, и местность становилась все непролазнее.

Шли они очень медленно, потому что быстро ребенок не умел.

Они странствовали много месяцев и наконец вышли на равнины, где паслись лошади. Вдалеке виднелось какое-то становище. Они направились туда, оба полумертвые.

Они вошли в становище, но там не оказалось мужчин. Женщины стряпали или чинили одежду. Мужчина и мальчик застыли среди юрт, и постепенно все вокруг замолчали.

Потом издали на них взглянула женщина. Черные волосы ее были жесткие, как у пони; лицо широкоскулое, настоящая монголка. Она пристально уставилась на мальчика и наконец приблизилась. Мальчик кинулся в ее объятия и заплакал, и она тоже заплакала. Потом отстранилась и ударила мальчика по щеке, и закричала, и заплакала снова. Мальчик упал в грязь. ХК помахал. Женщина посмотрела на него, ни слова не говоря.

ХК показал на изрезанные ноги мальчика, и женщина посмотрела на него, ни слова не говоря. ХК показал на себя, затем на котелок с едой, и женщина плюнула ему под ноги.

Наконец другая женщина накормила ХК. Пока он ел, никто не произнес ни слова, и до самого вечера в становище царила мертвая тишина.

Мужчины вернулись с охоты, и никто ничего не сказал, и в конце концов ХК уснул на соломе с лошадьми, и никто ничего не сказал – не возразил, не пригласил в юрту, и мальчик спал вместе с ним.

ХК прожил там восемь лет. Первые пять с ним никто не заговаривал, и если говорили между собой, а он подходил, все замолкали, но на пятый год он пережил ужасное разочарование.

Отчего-то ХК вспоминал о РД, который строил свой метод греческого произношения на авторитетном труде У. С. Аллена Vox Graeca[114]. Самоучка РД всегда подчеркнуто произносил греческие слова с тоновыми ударениями, отчего его никогда никто не понимал. Вспоминая РД, ХК спустя пять лет жизни в племени сообразил, что язык у них индоевропейский, но отфильтрованный через китайскую систему тонов до такого состояния, что ничего похожего он никогда не слыхал. Он теперь умел различать некоторые слова. Сплошное расстройство, после стольких-то выученных языков, но он остался еще на три года, и в итоге с ним подружились, и язык он освоил.

А потом ему пришлось уйти.

Племя кочевало, как все кочевники, и перешло на территорию, из-за которой цапались Советский Союз и Китай. Остановились у деревни, которую обе стороны сурово покарали за то, что не внедряла государственную политику и не выражала преданности. Как-то раз неподалеку от становища в пустыне упал самолет; в надежде предотвратить санкции сверху деревенские арестовали выживших за шпионаж. Шпионов бросили в каталажку и для пущей эффектности побили.

Надо что-то делать, понял ХК. Он подозревал, что китайского арестованные не знают, и пошел в тюрьму побеседовать с начальством. Когда пришел, ему велели прийти завтра. Когда вернулся в становище, оказалось, что племя исчезло.

Тюрьму дурно построили и дурно охраняли. ХК вломился туда и освободил арестованных. Решил, что лучше всего им идти на юг, пробираться в Индию. Он уже десять лет не слышал европейского языка, складывать губами прежние слова было почти невыносимо, но деваться некуда.

Сибилла подперла голову рукой. Похоже, слова во рту ее утомили. Потом она все-таки продолжила.

Переход на юг был очень тяжелый, и в дороге трое погибли. Выжившие в конце концов пришли в британское консульство в Пешаваре и потребовали репатриации. ХК едва не завернули: у него, понятно, не было никакого паспорта, никаких удостоверений личности, и его, поскольку он пропал на семь лет, официально числили погибшим. Однако, к счастью для ХК, выяснилось, что британским консулом в Бомбее служил человек, у которого он не раз вырывал всякие премии на экзаменах. Позвонили по межгороду, ХК прочел наизусть свой перевод на греческий «Зверек проворный, юркий, гладкий», и консул в Бомбее сказал, что на такое способен лишь один человек на свете. Это не совсем правда, наверняка РД тоже справился бы, но ХК предпочел не спорить.

Он вернулся к цивилизации, уже узнавшей Джона Траволту и «Би Джиз», и выпустил книгу о тишине потерянного племени. Затем люди кинулись доказывать, что он не мог побывать там, где якобы побывал, люди, которые путешествовали по Китаю, сказали, что там все совершенно иначе, люди, которые лазили по этим странным горам, сообщили, что горы эти находятся в совсем другом регионе, и к тому же он не смог бы вот так забраться на гору за десять часов. Кто-то заявил, что в крошечной деревушке не нашлось бы столько шелка, сколько он якобы получил, и не нашлось бы старого раздолбанного «зингера», на котором этот шелк якобы шили, + твердая валюта там ни к чему, даже если все остальное правда. Кто-то отметил, что воздушные змеи запрещены хунвэйбинами по причине змейской буржуазности. ХК презрительно смеялся и отвечал, что, разумеется, не предлагает снимать о потерянном племени документальное кино, но если в итоге решит, что это подходящая для них судьба, тотчас опубликует подробный маршрут своих странствий, дабы можно было отыскать стоянки. Тут, конечно, поднялся дикий хай и вой, стали расследовать, где же это он был на самом деле, ибо общественность имеет право знать, но никто не выяснил ничего, кроме того, что ХК пришел в британское консульство в Пешаваре.

Книга, сказала Сибилла, вышла в 1982-м, и некоторое время ХК занимался то тем, то этим. Она сказала, что видела его на приеме в Оксфорде, в зале Френкеля колледжа Тела Господня. Скарпхедин беседовал с Робином Нисбетом[115], а Сибилла поболтала с ХК. Я сказал Скарпхедин? и Сибилла ответила Был у меня такой бойфренд, бледен лицом и неудачлив с виду, настоящее имя не отдавало ему должного. Она сказала, что ХК провел в племени годы, хотя его не уговаривали остаться, и даже после своего прорыва понимал крайне мало или вообще ничего.

Потом в один прекрасный день все изменилось. У них, сказал он, был некий варварский ритуал инициации, который он не захотел описывать. После многим мальчикам требовался длительный медицинский уход. Как-то раз, прячась за юртой, ХК подслушал, как один инициированный что-то сказал своей сиделке, а потом сказал правильно, когда та засмеялась. ХК мигом все понял. Ничего удивительнее ему в жизни не встречалось. У них существовала сложная система падежных окончаний, которые использовали только женщины, – само по себе поразительно, как будто перед тобой одновременно группа людей, говорящих на письменном арабском, и другая группа, говорящая на устном. Изумительно! С наклонениями и временами то же самое. У них было изъявительное наклонение, прошедшее настоящее и будущее и императив, которыми пользовались только мужчины, – а еще были, если проводить аналогии, сослагательное и оптативное, и ими пользовались женщины. Очень путает, сказал он, потому что вскоре они наконец с ним заговорили, и выяснилось, что если задаешь вопрос мужчине, он отвечает уверенным заявлением, сколь ни малы, если вообще наличествуют, его знания о сущности вопроса, а если спрашиваешь женщину, идет ли дождь, она решится только сообщить, что дождь мог бы и пойти. Он сказал, что когда разобрался, рухнул навзничь в траву и хохотал до слез.

А в зале Френкеля в то время, сказала Сиб, стоял длинный стол, покрытый розово-лиловой скатертью с кистями, похожей на дешевое покрывало из «Сирза», и на стене висела черно-белая фотография Френкеля.

Едва взглянув на фотографию и затем на людей, ХК сказал О господи боже и вышел.

Точнее, сказала Сиб, он сказал О господи боже, пошли отсюда, и она, хоть и понимала, что Скарпхедин будет сетовать, что она его не любит, сказала Да, пошли, и они ушли вместе.

ХК, сказала она, снова уехал, а теперь вот вернулся. Сказала, что ХК мог месяцами обходиться без контакта с людьми, а если выходил на контакт, первым делом желал узнать, как его собеседник выстраивает согласование времен, а вторым делом – использует ли он сослагательное.

Я сказал: А РД?

Сибилла сказала: А, он работает в редакционной группе одного словаря. В Бодлианской библиотеке мелькает.

Я сказал: А на семинаре он был?

Она сказал: Он ходит на все семинары.

Я сказал: Они сказали что-нибудь?

Она сказала: Ну, РД спросил оратора про Фриниха.

Я сказал: Они сказали что-нибудь ДРУГ ДРУГУ?

Она сказала: Естественно, ничего. ХК как увидел, кто там, сразу сказал О господи боже, пошли отсюда.

Я сказал: Вы играли в шахматы?

Она сказала: Нет, в шахматы мы не играли.

Я поразмыслил и спросил: А какой самый младший возраст у поступившего в Оксфорд? Сибилла сказала, что не знает, в Средние века это был такой скорее пансион + кажется, мальчиков отсылали туда лет в 12. По-моему, сказала она, несколько лет назад одна девочка изучала там математику в 10 лет.

Я сказал: 10!

Она сказала: По-моему, ее отец учил, он математик.

Будь у меня отец математик, я бы, наверное, побил рекорд.

Я сказал: А какой самый младший возраст на античности?

Сиб сказала, что не знает.

Я сказал: Младше 11?

Вряд ли, сказала Сиб, но нам остается только гадать.

Я сказал: Как думаешь, я могу туда поступить?

Сиб сказала: Наверное, можешь, но откуда тогда возьмется квантовая механика?

Я сказал: Но если я поступлю в 11, про меня будут говорить, что я поступил в 11!

Сиб сказала: Это точно. Она сказала: А хочешь, я дам тебе сертификат, что ты прочел «Сугату Сансиро» по- японски в 6 лет, и про тебя будут говорить, что ты прочел «Сугату Сансиро» по-японски в 6 лет.

Я сказал: Как мне туда поступить? Надо много читать про эндшпили?

Сиб сказала: РД помогло.

Похоже, Сиб вовсе не рвалась помочь мне установить новый рекорд. Я долго с ней спорил, и наконец она сказала: Зачем ты мне все это говоришь? Делай что хочешь. За £ 35 пускают на любые лекции; и РАЗУМНО поступить так: заплатить £ 35 или сколько там, получить список лекций, сходить туда, где навскидку интересно, забрать списки литературы, посмотреть эти списки литературы, на основании полученных данных решить, какие лекторы относительно компетентны, на основании полученных данных решить, какие области знаний тебя интересуют + у кого интересные работы в этих областях; собрать данные в ДРУГИХ университетах (при условии, что ОНИ пускают гостей за деньги), сходив на лекции интересных людей и посмотрев, достаточно ли они компетентны, + тогда решить, куда идти, лет примерно в 16.

ШЕСТНАДЦАТЬ! сказал я.

Сиб заговорила про скучных знакомых, которые получили работу в Оксфорде, + какого-то замечательного человека, который только что поехал в Уорик.

Я не сказал УОРИК! но Сиб сухо отметила, что мне, конечно, придется тщательно взвесить преимущество обучения у замечательного человека против того обстоятельства, что про меня будут разве только говорить (если вообще припомнят столь неинтересный факт), как в 16 лет я пошел в Уорик, что, безусловно, минус.

Я чувствовал, что она в любую секунду помянет «Сугату Сансиро», и поспешно сказал, что это можно обсудить в другой раз.

Я сказал: Тебе разве не надо печатать «Современную вязальщицу»?

Леность, отвлечения, дела и удовольствия; все они по очереди препятствуют нам, сказала Сиб. Я уже добралась до 1965-го.

Я сказал: Ты же хотела на этой неделе закончить?

Пожалуй, ни одно обширное и многостороннее дело, сказала Сиб, не бывало осуществлено за время, изначально задуманное тем, кто дело это предпринял. Кто бежит наперегонки со Временем, обзаводится недругом, коему не страшны прискорбные случайности.

Сиб пошла к компьютеру, минут пять попечатала, а потом встала, села на диван и включила видео.

Камбэй взял плошку риса. Я понял, сказал он. Хватит кричать. Я не ем ваш рис даром. Возразить нечего, сказал мой отец.

Зверский на вид самурай расхаживал по улице. В дверях стояли крестьяне – изумлялись, Кацусиро – изумлялся, Камбэй скрестил руки на груди, ни капли не изумлен. Спасибо, сказал отец. Я серьезно.

Камбэй сел внутри, лицом к двери. Вручил Кацусиро тяжелую палку. Спрячься за дверью, сказал он. Приготовься. Занеси палку над головой. Ударь самурая, когда войдет, изо всех сил. Не сдерживайся! Как можно сильнее. Возразить не

Я смотрел в экран. Кацусиро стоял за дверью. Я встал и принялся расхаживать туда-сюда, а самурай вошел и отразил удар.

Я больше не слышал отцовского голоса, не видел лица; фильм продолжался, но в голове у меня стояла улица, и зверский на вид самурай на всю улицу, и на эту улицу из двери смотрит Камбэй.

В голове у меня за дверью стоял Кацусиро с палкой. Кюдзо разрубал буйную посредственность. Но настоящий самурай отразит удар.

Я подумал: Можно все-таки и Джеймса Хэттона! Или Рыжа Дьявлина. Или обоих!

Я подумал: Можно кого захочу!

Я подумал: Дебют миттельшпиль эндшпиль.

Я подумал: Настоящий самурай отразит удар.

Я подумал: Настоящий самурай отразит удар.

* * *

Я глянул в газету Сиб + там говорилось, что ХК собрался идти пешком по бывшему Советскому Союзу и что идти он собирается один.

Я подумал: вот ОН мог бы драться на мечах. Вот, подумал я, кого надо вызывать на бой – человека, который знает 50 языков, сотню раз смотрел в лицо смерти, равно неуязвим для хвалы и хулы. Этот человек, впервые повстречав своего сына, НАВЕРНЯКА посоветует ему в 11 лет пойти в Оксфорд или хоть в экспедицию его возьмет.

Где он остановился, в газете не написали.

Я позвонил его издателю и спросил, не планируются ли автограф-сессии. Понадеялся, что обаяние детского голоска поможет мне добыть потребные данные, и вскоре мне продиктовали список мест, где он будет раздавать автографы.

У него планировалась автограф-сессия завтра в «Уотерстоунз» на Ноттинг-Хилл-гейт.

* * *

Я доехал по Кольцевой и поднялся на улицу.

Сходил на автограф-сессию, и ХК, как я и предполагал, ушел пешком. Он был высок, как она и говорила, и двигался быстро, но я этого ожидал и прихватил скейтборд.

Дом оказался большой и белый, с белыми колоннами. Во дворе травяной квадратик с розами, в центре вымощенный плитняком круг, посреди круга птичья купальня. Скейтборд оставить негде. Я прошел десять домов по улице до таблички «Продается», спрятал скейтборд в высокой траве и вернулся.

Позвонил в дверь, и мне открыла женщина с блестящими волосами и блестящей бижутерией, вся накрашенная и в розовом платье.

Я удивленно уставился на нее. Я не знал, что он женат. Или, может, это его сестра.

Я сказал, что пришел к Хью Кэри.

Она сказала: Мне ужасно жаль, но он никого не принимает.

Я сказал извините и ушел и отступил дальше по улице. Потом женщина в розовом вышла, села в машину и уехала. Я вернулся к дому и позвонил.

Он подошел к двери и сказал Чего тебе.

Лицо морщинистое, загорелое, на щеке плохо заживший шрам. Глаза как голубые угли. Брови косматые, клочковатые усы. Волосы очень выцветшие, и в них седина.

Чего тебе? повторил он.

Мне нужно с вами поговорить, сказал я. Я знал, что если развернусь и уйду, буду презирать себя до конца своих дней.

Он сказал, что может выкроить пару минут, и я пошел за ним в дом. Не знаю, чего я ждал, но не этих натертых деревянных полов, толстых ковров и мягких диванов. Интересную форму сослагательного не привезешь с собой трофеем, но все-таки я ждал чего-то другого.

Мы вошли в комнату с черно-белым мраморным полом и бледно-желтым диваном, и он указал на диван и снова повторил Чего тебе.

Я посмотрел в это лицо, будто вытесанное из камня, и понял, что сейчас погибну. Он мигом вычислит ложь, он будет меня презирать. Я представил, как он идет по Китаю с мальчиком; как он идет по Казахстану с маленьким отрядом; водить за нос такого человека – это низко, это недостойно. Надо сочинить предлог и уйти.

Камбэй велит Рикити позвать самурая. Сам сидит внутри, ждет. Велит Кацусиро встать за дверью с палкой. Настоящий самурай отразит удар.

Я подумал: если струшу, значит, я и впрямь сын своего отца.

Я сказал: Я хотел с вами повидаться, потому что я ваш сын.

Ты мой…

Я погиб.

Глаза на этом каменном лице горели, блистали, как лезвие меча. Я погиб.

Его губы сжались. Я погиб.

Наконец он заговорил.

А это еще как вышло? сварливо осведомился он. Она сказала, что обо всем позаботилась.

Она забыла, что накануне приняла таблетку на день позже, честно сказал я. Я ушам своим не верил.

Женщины! презрительно сказал он. Ты, надо полагать, старше, чем выглядишь, не может быть, чтобы позже 83-го, значит, тебе сейчас…

13 и 10 месяцев, сказал я. Я выгляжу младше.

Ну так расскажи мне о себе, сердечно сказал он. В какой ты школе? Чем интересуешься?

Я не хожу в школу, сказал я. Я дома учусь.

Я хотел сообщить, что уже знаю греческий, французский, иврит, арабский, японский, испанский, русский и немного латынь (в произвольном порядке), плюс еще 17 или 18 поверхностно, но тут он взорвался.

Господи БОЖЕ! в ужасе воскликнул он. О чем думала эта дура? Ты хоть ЧТО-НИБУДЬ знаешь? 6 × 7?

В каком смысле? осторожно спросил я. Философией чисел я еще особо не занимался.

О – господи – боже.

Он заходил туда-сюда по комнате, ступая тяжело, чуть прихрамывая – я вспомнил, что он пешком прошел тысячи миль. Он сказал: Тебе, мой юный друг, срочно надо в школу. Он сказал: И даже не думай. Я за твое образование заплатить не смогу. Он сказал: Я слыхал, государственные школы бывают неплохи. Он сказал: Господи, я к 6 годам знал всю таблицу умножения до 12.

Я к 4-м знал всю таблицу умножения до 20, но в омерзении своем этими данными с ним не поделился. Я сказал: А, в смысле, произведение 6 и 7?

А ты что подумал? спросил он.

Я не понял, потому и спросил, сказал я.

Эту дурь из тебя в школе быстро повыбьют, сказал он.

Я сказал, что, насколько я знаю, в школах не поощряют логическое мышление. Надо же, потерянное безмолвное племя отыскал такой дурак; неудивительно, что они не хотели с ним разговаривать.

Он все щурился, стрелял в меня пылающими глазами и топал туда-сюда. Какая столица в Перу? внезапно спросил он.

Ой, в Перу есть столица? спросил я.

О – господи – боже.

Мадрид? сказал я. Барселона? Киев?

Куда катится эта страна?

Буэнос-Айрес! сказал я. Сантьяго. Картахена – нет это же в Бразилии погодите не подсказывайте я сейчас вспомню это же не может быть что Акапулько нет я этого не говорил прямо на языке вертится не подсказывайте я почти вспомнил древний священный город цинков Касабланка.

Он сказал: Лима.

Я сказал: Вот и я подумал, непохоже, чтобы Касабланка, спросите меня еще.

Он сказал, пусть я ему дам материн телефон, он с ней переговорит.

Я сказал, что лучше не надо.

Он сказал: Тебя никто не спрашивает.

Надо с этим кончать, решил я. Я пришел не за деньгами, но надо же было что-то сказать, и я сказал: Слушайте, я не обсуждать свое образование пришел. Я знаю, что произведение 7 и 6 – 42, а 13 × 17 – 221, а 18 × 19 – 342, и я знаю бином Ньютона, и что

это уравнение Бернулли для стационарного потока идеальной несжимаемой жидкости. Я хочу научиться работать в команде, когда остальные члены команды уже не дети. Мать не знает, что я здесь, она не хотела вас беспокоить. Но она свихивается на своей работе. Я хочу купить мула и перевалить через Анды. Думал, вы поможете.

Еще чего не хватало – вдвоем с этим психом переться на Урал. И делиться с ним мечтой поступить в Оксфорд в 11 лет тоже как-то не с руки. Но надо же было что-то сказать.

В Анды на муле? По тебе не скажешь. Ты правда этого хочешь, ты уверен?

Да, я правда хочу, сказал я.

Ну, сказал он, лучший мой совет – не рассчитывай ни на кого, кроме себя, чего бы ты ни добивался в жизни. Всего, что есть у меня, я добился сам. Если тебе все подносят на блюдечке, ты никогда не повзрослеешь.

Когда я повзрослею, уже может быть поздно, сказал я.

У тебя вся жизнь впереди, сказал он, перестал расхаживать и остановился передо мной. Одной рукой стиснул спинку дивана; я заметил, что на руке не хватает пальца. Вероятно, он что-нибудь посоветовал представителю Потерянного Безмолвного Племени.

Это меня и беспокоит, сказал я.

Ничем помочь не могу, сказал он. Мне никто ничем не помогал, и мне это ни разу не повредило. Я стал тем, кем стал.

Хорошо, что мы не дрались настоящими мечами. А то этим он мог бы меня и убить. Я сказал, что учту.

Он сказал: У меня уже есть сын. Постарше тебя, если еще жив. Ненамного старше, но уже мужчина – они быстро растут.

Он сказал: В 12 мальчик проходит церемонию инициации. Его раздевают до пояса и секут – несильно, пять-шесть ударов, только чтобы кровь пошла. И потом связывают. Там водится сволочная кусачая муха, которая чует кровь – налетают, конечно. Если мальчик кричит, снова получает хлыстом. Все заканчивается, если он молчит сутки. Их растягивают, вся спина в прожорливых мухах – иногда последние часов 12 они без сознания, иногда отец лупит мальчика по лицу, чтоб легко не отделался. Там трудно быть мужчиной.

Я сказал: Ага, у них, говорят, даже падежных окончаний нет.

Он спросил: Это кто тебе сказал?

В книжке прочитал, сказал я.

Этого нет в книжке, сказал он.

Слышал где-то, сказал я.

Небось, она рассказала. Вряд ли она говорила, как я выяснил.

Он мне ухмыльнулся; усы, а под ними желто-бурые зубы.

Она говорила, вы за юртой прятались, сказал я.

Пытался, сказал он. Не помогло. Потом ко мне пришла мать мальчика. Она опять продала его каким-то торговцам – в племени не любят нечистой крови. Но ей все равно было интересно – она и в первый раз из любопытства залетела. Прямо тянуло ее. Я ее уломал научить меня паре-тройке слов, одно, другое, третье – и привет. Женщины, когда узнали, плевались в нее, за волосы таскали. В общем, мы лежали в траве, я повторял, что она говорила, а она меня била по щекам или смеялась, что я за ней повторяю. А потом я подслушал, как разговаривают двое мужчин, и сообразил. Хохотал до слез. Потом она забеременела. Велела мне уйти. Небось, продала ублюдка китайцам. Если так, инициация ему не грозит, сказал он, и ухмыльнулся, и прибавил, Если такое случается со всеми, почему должен быть избавлен мой сын?

Я сказал: А какая вам тогда разница, знаю ли я таблицу умножения и хожу ли в школу?

Он сказал: Я ничего не мог поделать. Не мог взять ее с собой, а если б остался, они бы меня убили. Но тут все иначе. У тебя на редкость безответственная мать.

Тут я засмеялся.

К парадной двери приблизились шаги, дверь открылась. Я все смеялся, открылась дверь в комнату, и вошла женщина в розовом.

Что здесь такое? спросила она.

Это мой сын, сказал он.

Я вам не сын, сказал я.

В каком смысле? спросил он.

Вы смотрели «Семь самураев»?

Нет.

Я смотрела, сказала женщина.

Это была проверка. Я не смог сказать своему настоящему отцу, потому что это правда.

Я как-то теряюсь, сказала она, а он сказал

В некоторых отдаленных регионах тебя за такое высекли бы.

Я сказал, что если нужно найти людей, которые делают глупости, из Англии можно и не уезжать.

Ты вообще кто? сердито спросил он. Как тебя зовут?

Дэвид, не раздумывая сказал я.

Я не понимаю, сердито сказал он. Ты денег хотел? Сочинил все это, чтоб денег из меня вытрясти?

Ну еще бы я не хотел денег, сказал я, хотя были вещи, которых я хотел больше, чем денег. На что мне мула-то покупать?

Но зачем, господи боже…

Я не знал, что сказать. Потому что вы были лингвистом, сказал я. Мне рассказали про падежные окончания, и я подумал, что вы поймете. Вы, конечно, не понимаете. Мне пора.

Но ведь это наверняка правда, сказал он. Откуда тебе знать про падежные окончания? Наверняка она рассказала. Значит, это правда. Где она?

Мне пора, сказал я.

Он сказал: Не уходи.

Я сказал: Вы еще играете в шахматы?

Он сказал: Она тебе рассказала про шахматы?

Я сказал: Что?

Женщина сказала: Хью…

Он сказал: Как в этом доме чашку чаю получить?

Она сказала: Уже иду, но, уходя, смотрела на меня.

Он спросил: Что она тебе сказала про шахматы?

Я сказал: А что, вы ему поддавались?

Он спросил: А она тебе не сказала?

Я сказал: Она говорила, вы не поддавались.

Он сказал: Конечно, не поддавался, и затопал туда- сюда по ковру.

Он сказал: Он выиграл 10 партий из 10. Он перестал твердить Что же мне делать; сидел, улыбался, смотрел на доску. Он сказал Я лучше тебя умею то, что умеешь ты, а ты вообще не умеешь того, что умею я. Я подумал Да где бы ты был без меня, гад безмозглый.

Я сказал Говоришь ты красиво.

Он сказал: То есть?

Я сказал Это игра, поскольку я утверждаю, что это игра? Сказал: если я в нее играю, поскольку думаю, будто это игра, а он в нее играет, не поскольку думает, будто это игра, а поскольку я сказал, что это игра…

И он сказал Да…

тогда кто из нас делает то, что думает

И он сказал Да

и это последнее, что я ему сказал

Перед экзаменом, сказал я.

Да, сказал он.

А он вам что последнее сказал? спросил я.

Тебя не касается.

А что сказала моя мать? спросил я.

Не помню. Вздор какой-то.

Что? спросил я, надеясь, что ничего такого Сибилла в жизни бы не сказала.

Да не помню. Посочувствовала.

Я хотел спросить, скучала ли женщина, но решил, что он, наверное, вряд ли заметил.

Он сказал: Где она? Хочу с ней повидаться

Я сказал: Мне пора

Он сказал: Ты обязан мне сказать

Я открыл дверь и шагнул в прихожую. За спиной я слышал его. Я побежал и поскользнулся на шелковистом ковре и ковер поехал по натертому полу и я поймал равновесие и уцепился за первый сувальдный замок и слышал за спиной как он торопится. Я щелкнул первым замком, и открыл второй сувальдный замок, и третий замок, обеими руками, и распахнул дверь, и тут его пальцы сжали мне плечо.

Я вывернулся и вырвался. В три прыжка одолел дорожку и перескочил калитку, а когда оглянулся, он стоял в дверях. Посмотрел на меня поверх птичьей купальни и розовых кустов, а потом отвернулся.

Дверь захлопнулась. Просто скучный дом на скучной улице, где полно таких же домов с захлопнутыми белыми дверями.

Я поковылял по улице. Ради этих глаголов без наклонений и несклоняемых существительных ему не пришлось убивать, но ради них он породил раба.

Я вернулся на Ноттинг-Хилл-гейт и сел на Кольцевую.