Горелов пожал руку дознавателю, когда последний допрос по нападению был закончен. Иванову Константину Ивановичу выдвинули обвинения в преднамеренном убийстве Киянова Дмитрия Олеговича по кличке Конопатый и Нургалиева Эльдара Мусаиловича по кличке Черный. Но в ходе медицинского освидетельствования выяснилось, что он психически больной. Диагноз: шизофрения.

В одно время Костя осознавал, что он просто Константин, а в другое уверял всех, что он зверь. Последний допрос был проведен. Плача, вытирая слезы, пожилая женщина с длинной косой вышла из здания, где стоял Горелов, докуривая сигарету. Увидев его, она остановилась и медленно подошла.

– Я знаю тебя, – сказала она и протянула руку.

Горелов дал ей прикурить.

– Да, и я вас, кажется, знаю, – ответил он.

Женщина больше не плакала, но в ее глазах читалась непереносимая боль.

– Вы ни в чем не виноваты, – бросил Горелов дежурную фразу, которую скармливал всем родственникам.

– Я виновата только в том, что не увидела. Я слепа, когда что-то касается моей семьи, поэтому той девушке я и не сказала, кто так жестоко оберегал ее. А это был мой Костик… – Последние слова прозвучали со всхлипом.

Она затянулась и посмотрела на Горелова так, что внутри все сжалось. Сергей Александрович дал женщине время прийти в себя, прежде чем задать важный вопрос:

– Вы сказали, что не знаете, что убило Марию Гришину, это правда? Мы думали, это Костя, но у него алиби на тот день. – На лице женщины отразился испуг, и Горелов это сразу заметил. – На самом деле вы знаете, да?

Женщина обтерла ладонью взмокший лоб и затянулась. Вид у нее был прискорбный: волосы сбились в клок, морщины на щеках углубились, под глазами залегли тени. Она смотрела ему в глаза так, будто хотела просверлить дыру.

– Вы когда-нибудь верили тому, что вам рассказывали в детстве? – спросила она.

– Нет, и, как видите, ваш Костя доказал, что зверей не существует, есть больные люди. Только я не считаю, что им нужна помощь, я считаю, их надо наказывать.

Женщина отбросила сигарету, ее руки затряслись.

– Как вы наказали вашего отца?

Горелов расправил плечи и ответил:

– Да.

– Пока вы не поверите, что Шурале – не просто сказка, вы не сможете поймать его, по крайней мере сейчас. Вы не готовы. А он будет ждать и однажды вернется, чтобы продолжить охоту, – произнесла она, затем развернулась и направилась в сторону припаркованной старой «Волги».

Навстречу ей вышла длинноволосая девушка в яркой одежде. Она склонилась, обнимая плачущую женщину, и недобро посмотрела на Горелова.

– Ведьмы, – произнес Сергей Александрович и сплюнул на газон.

Выруливая с парковки в сторону БСМП, он дал себе обещание во что бы то ни стало найти убийцу Гришиной.

Август встречал дождями с сильными ветрами, жара ненадолго отступила, и наконец-то можно было дышать свободно.

На прошлой неделе ему позвонили из реанимации и сказали, что Рус пришел в себя. Горелов сразу перезвонил Марине, которая уже была в курсе, она плакала и смеялась одновременно. Найда пошла на поправку. Что им делать дальше, Горелов не знал, ему и в своей жизни было не разобраться.

Генерал сделал все что мог и прикрыл все хвосты. Ерсанаева-младшего по-тихому убрали, словно он никогда и не проходил практику в СК. Теперь он протирал штаны в какой-то адвокатской фирме. Сан Саныч сделал вид, что ни о чем не в курсе, но в последнем разговоре оставил достаточно намеков, чтобы понять: ему все известно.

– Больше нет ничего, что я должен знать? – спросил он, грузно развалившись в кресле.

Горелов вспомнил о записке, которая до сих пор лежала у него дома, о Лене и ее связи с Динаром. Потом он вспомнил девочку, что повисла на заборе, сестру Ерсанаева.

– Сан Саныч, а вы скажите, кому станет легче, если все узнают, что это был Архипов?

Сан Саныч уставился на стопку бумаг.

– Знаешь, Сереж, я говорил с Кириллом Ерсанаевым, он тоже многое мне рассказал. Но как действовать в этой ситуации – решать тебе, потому что я к этому не буду иметь никакого отношения, ты меня понял?

– Понял.

– Архипов мертв, – как бы уверяя себя, произнес Сан Саныч.

– Нет тела – нет дела? – ухмыляясь, спросил Горелов.

– Это последний раз, Горелов, запомни. Если бы во всем этом был замешан кто-то со стороны, полетели бы головы, и поверь, твоя была бы первой.

– Я знаю, поэтому я хотел бы уйти… – начал Горелов, но Сан Саныч громко рявкнул.

– В отпуск! Ты, Сережа, идешь в длительный неоплачиваемый отпуск на месяц, а потом возвращаешься, ты меня понял?

– Сан Саныч, я не думаю, что мне нужно оставаться.

– Значит, так, ты мне должен, Сереж, а кроме тебя с этим дерьмом никто не справится. Я тебя знаю: как только сдашь оружие – пропадешь. Мне, честно говоря, наплевать, но раскрываемость с тобой хорошая. – Саныч кашлянул. – Так что наберись сил, съезди в Турцию или Египет и возвращайся. Ты меня понял?

Горелов молчал.

– Если это облегчит твой уход, отпускай Пешкова, информируй СМИ о том, кто такой Архипов и что он натворил. – Сан Саныч ударил по столу ладонью и махнул.

Горелов рассмеялся:

– Значит, у меня и выбора-то нет?

– Выбор, Сережа, есть всегда.

– И мой выбор – получить свободу, но при этом сделать свободным и Пешкова, так?

– Я, если честно, не знаю, о чем ты толкуешь. Как будет готов рапорт, подробный такой, листах на десяти, ты кинь мне его на стол, и все. Давай, свободен. В Турцию – в Кемер, если что, там баб больше.

Горелов вышел не прощаясь. Легче не стало. Предстоял еще один сложный разговор, с Алиной, но когда он хотел рассказать ей о Лене, та не дала ему продолжить – сказала, что они с Элей хотят быть подальше от всего этого дерьма, и попросила забрать оставшиеся документы Динара: ей они ни к чему.

Когда он припарковался у ворот, Алина уже стояла на выходе с картонной коробкой в руках. Она не пригласила его войти, не предложила чай. Стоящий около дома «фольксваген» заставил задуматься о предположении Лены: у Алины кто-то был.

– Спасибо, Алин.

– Ага, и тебе. Просто хочу избавиться… – На этих словах она расплакалась. Коробка упала на землю, но Горелов не спешил ее поднимать, он притянул Алину к себе и крепко обнял.

– Я понимаю, все нормально, ты ни в чем не виновата.

– Сережа, я не знаю, зачем все так случилось и как с этим жить, но я должна, понимаешь? Ради Эли должна. Мы… Мы уезжаем, дом продаем. Продаю, господи, когда я перестану говорить во множественном числе?

Алина долго еще всхлипывала и утирала слезы, а потом даже разозлилась, что Горелов увидел ее в таком состоянии. На прощание она попыталась улыбнуться ему.

– Ты ведь знаешь, что мы любили друг друга? Пусть и не всегда… Знаешь? – Взгляд требовательный, жадный.

– Конечно знаю, Алин.

– Береги себя, Сереж. И мой тебе совет – сожги лучше все это. Там много такого, что может тебя закопать. И не думаю, что это кому-то еще поможет, – сказала она и кивнула на коробку.

– Ты тоже береги себя, передавай Эле привет, – ответил Горелов и поднял коробку, которая теперь, казалось, весила целую тонну.

Горелов знал, что Эле она ничего не передаст, и это правильно. Чем скорее девочка все забудет, тем для нее лучше.

В машине Сергей Александрович открыл коробку – сверху, на документах, лежала книга Габдуллы Тукая «Шурале».

Подъезжая к БСМП, Горелов думал об Архипове и о том, как ему, болезному парню из неблагополучной семьи, просто хотелось стать значимым, стать кем-то… И пришлось ради этого убивать. Была ли в этом его вина? Кто знает…

Маньяки – это люди, что живут среди нас. Они делают все то же, что и другие, работают, заводят семьи, но при этом видят мир в сером цвете, без эмоций и красок. Загадка Архипова не была такой сложной, как у Ерсанаева, но его ум был действительно уникален, чудовищно уникален. И он мог принести этому миру пользу.

Горелов хлопнул дверью и с заднего сиденья взял букет белых гербер, почему-то он подумал, что именно такие цветы понравятся Вике. На сестринском посту подсказали нужную палату, и он поднялся на третий этаж. Дверь оказалась приоткрыта, и Горелов толкнул ее ногой, пытаясь придать лицу спокойный вид.

Вика полусидела на кровати, а в руках у нее был апельсин.

– Апельсин, значит. Это ты с ним параллели проводила в прошлый раз, да? – Горелов старался говорить шутливо, но замолчал, увидев сине-бурые синяки на лице и шрам, который тонкой красной полосой тянулся от уха к виску. Если бы мог, убил бы Архипова, но за него это сделал Ерсанаев.

– Да, что вы с людей так же кожуру снимаете, – ответила она с улыбкой, и Горелов удивился, ведь улыбка действительно была искренняя.

– С людей? Мы снова на «вы»?

– Спасибо. Окуда вы узнали, что я люблю именно белые герберы? – Вика проигнорировала вопросы и потянулась было к цветам, но бок вдруг пронзила боль, и она отдернула руку.

– Я помогу, – сказал Горелов и протянул ей цветы. Как знал, что она захочет вдохнуть их аромат. – Рад, что угадал.

Так много хотелось сказать ей, и так часто он представлял себе эту встречу в голове, но сейчас все смешалось, он боялся.

– Вик. – Он коснулся ее руки, глядя в полные слез глаза.

– Сереж, не надо.

– Чего не надо, Вик? Может, хватит уже? Мы же оба все понимаем. – Горелов поднес ее ладонь к лицу и поцеловал кончики пальцев, которые в такой жаркий августовский день были ледяными. Он осторожно коснулся ее лица и повернул голову, рассматривая шрам.

Словно в ответ на вопрос, раздались шаги, и в палату почти влетел сияющий Никита, в руках у него был букет красных роз. Горелов успел отодвинуться и отнять руку от лица Вики.

Увидев Горелова, Никита не смутился.

– Привет, – сказал он, пройдя в палату, и поцеловал Вику в губы. – Сергей Александрович, здравствуйте. Как вы, пришли проведать?

Вика старалась не смотреть на Горелова, да и он поднялся, отводя пустой взгляд.

– Да, все верно, пришел поздравить с закрытием дела и, в общем-то, получил от Сан Саныча добро, чтобы Старостину по окончании экзаменов взяли к нам. Сюрприз. – Слова вылетали, но звучали странно, скомканно. Неестественная улыбка, словно банный лист, приклеилась к лицу.

– Это же замечательно. Вик, ты слышала? – Никита взял оба букета и положил на тумбочку. – Рад, что вы зашли, Сергей Александрович, и… – Никита замялся, ему было странно упоминать о том, что произошло. – Спасибо, что никому не рассказали. Мне кажется, я должен был раньше позвонить вам.

– Ну это ты отцу скажи спасибо, – едко ответил Горелов, но все же протянул руку и пожал. Пожатие длилось дольше обычного, Ерсанаев не сводил с него взгляда.

– Ладно, я пойду, надо еще вернуться в контору, а вы поговорите, я позже заеду, – нехотя произнес Никита и еще раз поцеловал Вику.

– Да я тоже пойду, пожалуй. Ну что, Старостина, ждем тебя в следующем году официально?

– Я… я пока не знаю, – выдавила она.

Никита застыл у двери и посмотрел на Вику. После всех событий она осунулась, похудела и вообще была сама не своя. Казалось, в ней что-то надломилось. Теперь она много молчала, сидела в тишине и бездвижно смотрела в окно.

– Ну хорошо, тогда сообщи мне потом свое решение, – сказал Горелов и повернулся к выходу. Что еще было говорить, он просто не понимал.

– Сергей Александрович, я хотела спросить, а что будет с Пешковым? – Голос Вики звучал тихо, дрожал. Она почувствовала, как воздух в комнате словно наэлектризовался.

Горелов посмотрел на Вику, такую маленькую и такую бледную. Он хотел бы подойти, схватить ее и унести отсюда ко всем чертям. Но рядом стоял Ерсанаев, и кто знает, если бы его сейчас не было рядом, сделал бы это Горелов или нет. Но Вика задала самый главный вопрос, который никто из команды так и не осмелился озвучить. Ерсанаев рядом перестал дышать.

Горелов посмотрел на обоих, затем перевел взгляд на открытое окно, откуда задувал свежий ветер с запахом приближающейся осени.

– А что с Пешковым? Ему предъявлены обвинения в убийстве Алиева Динара и в попытке убийства Руслана. Как только Руслан придет в форму, я приму у него показания: он видел нападавшего – Пешкова, узнал по очкам, плюс у нас есть брелок с отпечатками. Правда, защита будет настаивать, что его подкинули, но против свидетеля не попрут.

Вика неотрывно смотрела ему в глаза, в ее взгляде читалась и благодарность, и страх, и что-то еще, что Горелов не мог понять, словно она что-то скрывает. Раздирающие чувства, которые плотно забили крышкой. Вот только однажды они вылезут наружу, это Горелов знал точно.

– А Архипов? – спросил Ерсанаев, немного откашлявшись.

– Архипов был героем, помог раскрыть дело, но, к сожалению, головушка не выдержала… Вдохновившись идеями Пешкова, он едва не убил практикантку Старостину. Подтверждение его диагноза – неблагополучная семья, все стандартно.

– А в Арске это примут?

– А что они знают? Приехали челнинские ребята, искали документы, ничего не нашли. А потом вдруг постреляли друг друга в лесу. Ну, долбоебы, по-другому и не назовешь.

– Да, так все и было, – сказала Вика, кивая. – Архипов не должен получить никакой славы.

– Таким образом, у нас остается только Мария, – завершил Горелов.

– Это не единственный случай, в Арске тоже много похожих нераскрытых дел, словно… – Вика замолчала. – Словно он… этот Шурале действительно существует.

– Да, – согласился Горелов. – Да, словно он существует.

После долгого молчания они попрощались с Викой и вышли на улицу. У больницы Горелов и Никита остановились.

– Береги ее, – сказал Горелов.

– А вы не лезьте к ней больше. Я вам благодарен, особенно за Настю, – последнее слово он произнес почти шепотом и отвел взгляд, – но думаю, мы друг друга поняли.

– Мне жаль, Ерсанаев, что ты пережил такое дерьмо. Правда жаль.

Никита кивнул. Горелов был уверен: та боль, которую он испытал в детстве, будет жить с ним всегда. И хорошо, если это не коснется Старостиной. Кто знает, какой план был у Ерсанаева на Пешкова. Он клялся, что хотел посадить его за дело, сделать все правильно, но что-то Горелову подсказывало, что это не так. И если в ходе обыска дома Пешкова найдется хоть что-то, что свяжет его с делом еще прочнее, станет ясно, какие планы были у Ерсанаева. Брелок ведь он и подкинул, тут к гадалке не ходи.

Вика выглянула в окно, поставив локти на подоконник. Горелов уже уходил от больницы, но, будто почувствовав на себе взгляд, остановился и обернулся. Вика понимала, что ее вряд ли видно, но все равно подняла руку, прощаясь, и, к ее удивлению, Горелов помахал ей в ответ. Сердце сжалось. Медвежья фигура вновь повернулась и зашагала прочь, а Вика коснулась лбом прохладного стекла.

На тумбочке вперемешку лежали белые герберы и красные розы, про вазу никто не подумал. С тревогой посмотрев на телефон, она открыла мессенджер и выбрала диалог под именем «Костя». Вика перечитывала его последнее сообщение сотни раз. И сотни раз порывалась удалить, но что-то все время останавливало.

«Коля жив, потому что я позволил ему жить. Я всегда оберегал тебя и был рядом. Приходи, и я все тебе расскажу, моя единственная. А если не придешь, то он умрет. Времени остается мало, тик-так, тик-так».

Рука дернулась, и Вика швырнула телефон на кровать. Теперь стало ясно, что и деда в бане запер Костя, ведь Нина Валерьевна не видела того, что связано с ее родственниками. От этой мысли Вике стало жутко.

Силы кончились разом, словно кто-то сдул воздушный шар. Она повалилась на кушетку, схватила подушку и, заткнув себе рот, закричала. Пустота хуже боли, хуже страданий. А она сейчас была именно такой, пустой. Вокруг все застыло в больничной тишине, только где-то шелестел ветер.

Как тот же проклятый воздушный шарик, Вика выдохнула весь воздух, задержала дыхание и замерла. Она отложила подушку в сторону и перечитала сообщение еще раз, а затем еще раз. Коля был жив.

Вика потянулась и швырнула телефон со всей силы в конец палаты. Как только тот с глухим стуком врезался в стену, она ожила и глубоко задышала. Звуки и запахи наполнили тело. Она больше не была пуста. Она была зла, и теперь знала, что нужно делать.