В тот вечер я заехал за Фионой в дом к ее сестре. Жена попросила передать мне, что нужно завернуть к Тессе и забрать там раскладушку. Был момент, когда Тесса решила спать отдельно от Джорджа. Но походным ложем она так и не воспользовалась. Мне всегда казалось, брезентовая кровать понадобилась, чтобы держать мужа в руках. Уж такова была Тесса.

Я угодил к обеду. Он состоял из экстравагантных блюд «новой кухни», на которую так ополчался дядюшка Сайлес. Тончайший ломтик телятины с двумя капельками какого-то яркого соуса, отварной горошек, уложенный в предварительно вычищенный помидор, несколько кусочков моркови в виде аптечных облаток – и все это прикрыто листиками мяты – вот такой был обед. Тесса научилась готовить в поварской школе в Хэмпстеде.

– Изумительно, – сказала Фиона.

– Попала к хорошему учителю, – заметила Тесса.

Казалось, ей всегда хватало единственной ложки любой пищи. «Новую кухню» определенно изобрели для таких вот гурманов, как Тесса, ради общения с другими людьми им нравилось изображать, будто все что-то едят.

– У учителя восхитительные темные глаза, – вновь заговорила Тесса. – Казалось, он видел все под твоей одеждой. А во время занятий обнимал за талию и брал за руку. «Вот так, вот так», – повторял он. Кажется, он был испанцем, но говорил, что француз. Ну, это понятно.

– Когда ты был в отъезде, дорогой, Тесса готовила для меня великолепные блюда, – сказала Фиона.

– Вот так? Вот так? – поддразнил я ее.

– И детей кормила, – торопливо сказала Фиона, желая напомнить мне о чувстве долга. – Она подарила мне упаковку сухого овощного супа. Очень пригодится, дорогая Тесса, дети обожают суп…

– Как было в Берлине? – поинтересовалась Тесса.

Она улыбалась. Мы друг друга понимали. Она знала, что я ненавижу ее крошечные дамские порции. А что до заигрываний с испанцем, учившим кулинарному искусству, то она просто развлекалась.

– В Берлине все прошло отлично, – отвечал я с наигранным энтузиазмом.

– Немецкая еда грубее французской, – заметила Тесса. – Как и немецкие женщины, я полагаю.

Замечание адресовалось мне и имело под собой реальную основу. Когда мы впервые встретились с Тессой, я сопровождал молодую немку крепкого сложения. Случилось это еще до моей женитьбы на Фионе.

– Известная немецкая поговорка гласит: ты есть то, что ты ешь, – сказал я.

– Ну, а если ты будешь лопать одну капусту, кем ты будешь? – спросила Тесса.

– Бабочкой? – высказал я предположение.

– А если станешь питаться яблочным пирогом?

– То по меньшей мере будешь вечно голодным, – ответил я.

– Положи ему еще мяса, – посоветовала сестре Фиона. – Иначе у него весь вечер будет скверное настроение.

Тесса вернулась из кухни с полной тарелкой еды специально для меня. Блюдо это уже ничем не напоминало утонченность французской «новой кухни». Передо мной появился толстый ломоть телятины и горка отварной моркови странной конфигурации, явно отходами от основного блюда, где овощ тонко нарезали. Мясо обильно полито соусом.

– А где же листья мяты? – спросил я.

Тесса шутливо стукнула меня промеж лопаток, но удар оказался достаточно сильным, и я закашлялся.

– Ты заметила, что здесь в холле изменилось? – спросила Тесса Фиону в то время, как я жадно набросился на еду.

– Да, – сказала Фиона. – Не было вот этого маленького симпатичного столика. Я как раз собиралась тебя о нем спросить.

– Это от Джайлса Трента. Он распродает кое-какие вещи, которые прежде принадлежали его бабушке. Он хочет, чтобы в доме стало просторнее. Так что у него можно кое-что купить. Вот если бы у нас оставалось место для обеденного стола… О, Фиона, это такой изумительный стол красного дерева… и к нему восемь стульев. Я бы душу за него отдала, но он сюда не влезет. А вот этот наш стол принадлежал матери Джорджа. И мне бы хотелось от него избавиться.

– Джайлс Трент? – насторожился я. – Распродает вещи?

– Вы теперь работаете вместе? – спросила Тесса. – Он рассказал мне, что разговаривал с тобой и все должно уладиться. Я очень рада.

– Что он еще продает?

– Только мебель. С картинами он никогда не расстанется. Мне бы очень хотелось приобрести у него одну из гравюр Рембрандта. Умираю – хочу ее иметь.

– А Джордж на это согласится? – спросила Фиона.

– Я бы подарила гравюру Джорджу на день рождения, – продолжала Тесса. – Мужчина бессилен, если ты покупаешь то, что хочется тебе, а говоришь ему «С днем рождения», ну, что мужу делать в таком случае?

– Какая ты бессовестная! – с откровенным восхищением сказала Фиона.

– Что касается гравюр Рембрандта, то я был бы осторожнее, – предупредил я Тессу. – У нынешних дельцов немало гравировальных пластин, и они время от времени делают по нескольку оттисков. А потом выбрасывают на рынок через подставных лиц, вроде Джайлса Трента.

– А это законно? – спросила Тесса.

– Что их может остановить? – возразил я. – Это же не подделка денег и не мошенничество.

– И все-таки похоже на фальшивомонетничество, – сказала Фиона.

– Это благороднее, – съязвил я. – Похоже на случай, когда жена тратит деньги мужа, а потом говорит: «С днем рождения».

– Мяса тебе хватило? – спросила Тесса.

– Телятина восхитительная, – похвалил я. – А что на десерт – китайский крыжовник?

– Тесса хочет сегодня вечером посмотреть по телевидению повтор фильма «Даллас». Так что нам лучше забрать раскладушку и двигаться домой, – предложила Фиона.

– Она не тяжелая, – заверила Тесса. – Джордж нес ее один, а он ведь хилый.

Я привязал поклажу к багажнику на крыше, и к тому времени, когда Тесса собралась смотреть свой фильм, мы находились уже в пути.

– Будь осторожен, – предупредила Фиона, когда мы выехали за пределы обширного квартала, где жили Джордж и Тесса. Только что пошел снег. – Так славно, дорогой, что ты снова дома. Когда ты в отъезде, я страшно по тебе скучаю.

В темном интерьере машины установилась какая-то интимная атмосфера. Это впечатление усиливалось начавшимся снаружи ненастьем.

– Я тоже по тебе скучаю, – сказал я.

– В Берлине прошло гладко?

– Без проблем, – заверил я. – Снег в апреле… Боже мой!

– А можно помочь снять подозрения с бедняги Джайлса?

– Похоже, он еще глубже увяз.

– Мне бы не хотелось, чтобы Тесса продолжала с ним встречаться. Но между ними нет ничего серьезного. Ты же знаешь, верно?

– С чего бы ему распродавать мебель? – поинтересовался я.

– Цены на антикварные предметы и мебель возросли. Вероятно, из-за экономического спада. Поэтому люди стремятся вкладывать деньги в вещи, чья стоимость будет расти одновременно с инфляцией.

– Казалось бы наоборот – это веская причина с ними не расставаться, – заметил я. – А уж если он так решил, почему бы не обратиться в комиссионный магазин? Зачем нужно распродавать все поодиночке?

– И при этом платить налог? Ты это хочешь сказать?

– Гравюры невелики. Их легко свернуть в рулон, – сказал я. – А мебель громоздкая и тяжелая.

– Бернард! Ты что же, думаешь, Джайлс настолько идиот, что попытается сбежать?

– Да, пришло мне такое в голову, – признался я.

– Он оказался бы последним дураком. Можешь себе вообразить беднягу Джайлса в Москве, стоящим в очереди, чтобы получить по карточкам водку?

– Случаются и более странные вещи, дорогая. В нашем деле неожиданностям нет конца.

Я свернул на Финчли-роуд и поехал в южном направлении. Попадалось много встречного транспорта. В машинах преобладали пары, они, видимо, провели вечер в городе, а теперь возвращались домой, на северные окраины. Валил густой снег и таял под колесами, едва успевая коснуться земли. Такое можно увидеть на экране телевизора, когда рядом включают электрический миксер. Снежинки плыли мимо неоновых огней и сверкающих витрин, словно цветное конфетти. Часть из них оседала на лобовом стекле и на мгновение застывала там, прежде чем растаять.

– Мне довелось беседовать с Фрэнком насчет былых времен, – сказал я. – Он рассказал мне про один эпизод в семьдесят восьмом, когда произошла история с бандой из Баадер-Майн-хофа.

– Помню, – отозвалась Фиона. – Кому-то пришло в голову, что случится повторная попытка какого-то похищения. Я очень нервничала, ведь прежде мне не доводилось попадать в чрезвычайные ситуации. Мне казалось, что должно было произойти нечто ужасное.

– Получили радиоперехват из Карлсхорста. Что-то насчет аэропорта в Чехословакии.

– Точно. Этим занималась я. Фрэнк впал в странное настроение – вдруг начал читать мне лекцию. Рассказал про службу радиоперехвата, а так же, как распознавать радиосигналы русской армии по цифровому коду в конце сообщения.

– Фрэнк так и не отправил тот перехват в Лондон, – заметил я.

– Очень может быть, – сказала Фиона. – Он любил повторять, что работа берлинского резидента в том и заключается, чтобы не заваливать Лондон второстепенными материалами. Фрэнк всегда говорил, что не так сложно получить разведывательные сведения, как их рассортировать.

Фиона съежилась от холода и попыталась посильнее включить обогреватель машины, но он и так застрял на верхней отметке.

– Почему? Может, у Фрэнка появились какие-то соображения? Дело давнее – теперь уже не до запоздалых сомнений.

Я подумал, может быть, она что-то утаивает. Но теперь уже слишком поздно сомневаться, удачно ли она вышла замуж.

– Взгляни-ка! – сказал я.

Белый «ягуар», видимо, так сильно занесло на мокрой мостовой, что он вылетел на тротуар, развернулся и задней частью врезался в витрину магазина. Повсюду на тротуаре валялось битое стекло. Рядом стояла женщина, на руках и лице ее виднелась кровь. Тут же находился полицейский с бесстрастным выражением, а водитель дул в пластиковый мешочек.

– Я довольна, что сегодня вечером не поехала к Тессе на «порше». Когда находишься за рулем «порше» и тебя останавливает полиция, с ними ни о чем невозможно договориться. Когда ты получишь новый «ВОЛЬВО»?

– Представитель фирмы все время обещает, что на следующей неделе. Он надеется, что у меня сдадут нервы, и я возьму фургон, от которого он мечтает избавиться.

– Ну, так обратись к другому дилеру.

– Но он предлагает мне приличную цену за вот этот драндулет.

– Почему бы тогда не взять фургон?

– Он слишком дорогой.

– Давай я добавлю недостающие деньги. Ведь скоро твой день рождения.

– Пожалуй, не нужно, дорогая. Но все равно спасибо.

– Но фургон будет очень удобен для перевозки кроватей, – сказала она.

– Я не хочу доставлять удовольствие твоему отцу, показав, что пользуюсь его деньгами.

– Он никогда не узнает.

– Но об этом буду знать я. Ведь я же сказал ему, куда он должен засунуть свое приданое.

–Куда засунуть мое приданое, дорогой.

– Я тебя люблю, Фиона, – сказал я, – независимо от того, помнишь ли ты о моем дне рождения.

– Где ты был той ночью в семьдесят восьмом? – спросила она. – Почему тебя не оказалось рядом со мной?

– Я находился в Гданьске, где намечалась встреча с рабочими судоверфей. Но они так и не явились. Как выяснилось, то была ловушка КГБ. Помнишь?

– Скорее всего, я постаралась об этом забыть. Да, конечно же, ты был в Гданьске. Я так беспокоилась.

– Я тоже волновался. Провал шел за провалом.

– Но ты всегда выходил сухим из воды.

– К сожалению, о многих других, кто действовал со мной рядом, этого сказать нельзя. Мы неплохо поработали в семьдесят восьмом, но теперь из тех ребят мало кто уцелел.

– Тебя все время посылали на какие-то задания. Мне страшно не хотелось оставаться одной в Берлине. Я ненавидела эти темные улицы и узкие аллеи. И просто представить себе не могу, что бы я делала без этого молодчины Джайлса. Он каждый вечер отвозил меня домой и подбадривал телефонными звонками, а также давал читать книги о Германии. Он считал, что чтение поможет внутренне укрепиться. Дорогой Джайлс! Потому-то мне его так жаль теперь, когда он попал в беду.

– Он отвозил тебя?

– Да, в любое время после работы – даже посреди ночи, когда случилась та паника, – Джайлс приходил в оперативный отдел, закуривал сигарету, улыбался мне и подбрасывал домой.

Кто-то обогнал и залил грязью все лобовое стекло. Я выругался и продолжал вести машину.

– Разве Джайлс работал не в другом здании? – спросил я, выждав несколько минут. – Мне казалось, чтобы попасть в оперативный отдел, нужен красный пропуск?

– Официально ему нужен был пропуск. Но в конце каждой смены – кроме случаев, когда там находился кто-нибудь из высокого лондонского начальства, – в главное здание обычно приходили люди из других помещений. В пристройки не провели горячую воду, а большинство из нас, после восьми часов напряженной работы, ощущали потребность вымыться и сменить белье.

– Но ведь шло расследование. Джо Броуди в ту ночь допрашивал всех подряд относительно утечки информации.

– Что ты хочешь сказать, дорогой? Разве кто-нибудь подведет Фрэнка? Неужели люди из других зданий могут прийти туда и красть бумагу и карандаши, да еще приглашать подружек в гостиную на верхнем этаже?

– Ну, я вообще ничего не знал, что там происходит.

– Дорогой, девушки друг с другом делятся. Особенно когда их в чужом городе всего несколько. Тем более что работают они в одном учреждении с мужчинами, имеющими самую скверную репутацию. – Она сжала мне руку.

– Значит, все говорили Джо Броуди неправду? А у Джайлса Трента был допуск в узел связи?

– Видишь ли, дорогой, Броуди – американец. Ты бы тоже не стал подводить старушку Англию?

– Если бы Фрэнк узнал, он просто бы взбесился, – заметил я.

Просто невообразимо, что все эти разработанные Фрэнком правила, памятки и сложные процедуры нарушались буквально всеми, даже в то время, когда сам он был в кабинете. В те дни, в рабочие часы, я находился на специальных заданиях. Более изворотливые сотрудники умело их избегали, обычно мотивируя отказ тем, что недостаточно бегло говорят по-немецки. Умница Дики, глупец Бернард.

– Фрэнк просто самовлюбленный эгоист, – сказала Фиона. – Он любит престиж и деньги, но работать ленится или не хочет. Фрэнку больше всего нравится изображать из себя хозяина на приемах за счет налогоплательщиков.

– Да, это в нем есть, – согласился я. – Порой мне кажется, что генеральный держит Фрэнка в департаменте только для сбора слухов. Генеральный любит сплетни. Но Фрэнк-то знает, где только досужая болтовня и что на самом деле важно. У Фрэнка способность чуять беду задолго до того, как она приходит. Я знаю немало примеров, когда он спасал положение буквально в последний момент, основываясь исключительно на слухах и тех подозрениях, что у него возникали.

– Кому достанется Берлин, когда Фрэнк уйдет в отставку?

– Меня можешь не спрашивать, – сказал я. – Вероятно, они сядут за компьютер и постараются найти человека, который ненавидит Берлин больше, чем Фрэнк, кто тратит деньги столь же экстравагантно, как Фрэнк, кто говорит по-немецки так же безупречно, как Фрэнк, и кто смотрится, как англичанин среди туристов, как это удается Фрэнку.

– Какой ты жестокий! Фрэнк тоже гордится тем, как он говорит по-немецки.

– Было бы намного лучше, если бы он не пытался писать инструкции для немецких сотрудников и потом вывешивать их на всеобщее обозрение. Однажды я видел, как Вернер помирал со смеху возле доски объявлений в главном холле. Вернер только что прочел инструкцию, составленную Фрэнком по-немецки, – «Что делать в случае пожара». Текст стал классическим. Один немец из охраны цитировал его за столом во время рождественских праздников. Однажды Фрэнк это увидел и сказал: «Хорошо, что эта немчура понимает недостатки собственного языка и смеется над ними». А я ему поддакнул: «Верно, Фрэнк, и интонации у него твои, ты заметил?» – «Я бы не сказал», – признался он. Думаю, Фрэнк так и не понял шутки.

– Брет сказал, что генеральный назвал тебя кандидатом в берлинский Центр.

– Ты часто виделась с Бретом, пока меня не было?

– Не начинай снова никчемный разговор, дорогой. Нет никаких оснований трепаться о каких-то отношениях между мною и Бретом Ранселером.

– Мне об этом никто не говорил, – признался я. – Я имею в виду, по работе.

– Ты бы за это взялся?

– А тебе хотелось бы снова поехать туда?

– Я на все согласна, Бернард, лишь бы ты опять чувствовал себя счастливым.

– В общем, я и так счастлив.

– Не слишком заметно. Я о тебе беспокоюсь. Ну, ответь, ты бы хотел поехать в Берлин?

– Зависит от обстоятельств, – осторожно ответил я. – Если в Лондоне хотят, чтобы я принял такую захудалую организацию и работал в прежнем их духе, то я ни за что не соглашусь. Если же они позволят перестроить ее на современный лад, соответствующий требованиям двадцатого столетия… тогда это будет дело, каким стоит заняться.

– Я очень легко могу себе представить, дорогой, как ты высказываешь все это генеральному такими вот словами. Но удивляюсь, как ты не можешь понять своей мудрой головой, что Фрэнк, Дики, Брет и сам генеральный убеждены в том, что они на зависть всему миру руководят идеальной организацией. И не надейся, что они с восторженным энтузиазмом воспримут предложение привести ее в соответствие с требованиями двадцатого столетия.

– Постараюсь это запомнить, – пообещал я.

– Ну вот, ты уже сердишься.

– Только потому, что ты права, – сказал я. – Во всяком случае, вряд ли стоит обсуждать, что я должен ответить, если они предложат мне место Фрэнка. Насколько я понимаю, они этого никогда не сделают.

– Посмотрим, – сказала Фиона. – А ты не заметил, что мы проехали дом? Бернард! Куда тебя к чертям несет?

– Там стояла машина… и в ней двое. Напротив входа в наш дом.

– О, Бернард… В самом деле.

– Сейчас я объеду квартал кругом, чтобы проверить, нет ли засады. Потом вернусь пешком.

– Ты не преувеличиваешь? Может, просто влюбленная парочка.

– Я много лет подряд серьезно отношусь к самым разным вещам, – ответил я. – Возможно, поэтому со мной трудно. Зато, моя дорогая, я остался жив. И это мне очень нравится.

Улицы опустели, прохожие не появлялись. В припаркованных повсюду машинах тоже никого. Я остановил автомобиль.

– Мне потребуется минут пять. Поезжай по улице и сворачивай прямо в наш въезд как ни в чем не бывало.

Фиона забеспокоилась.

– Ради Бога, Бернард. Будь осторожен.

– Со мной все будет в порядке, – заверил я ее, открывая дверцу. – Такими способами я зарабатываю себе на жизнь.

Я достал из пиджака пистолет и переложил в карман плаща.

– Ты вооружен? – с тревогой в голосе спросила Фиона. – Зачем тебе пистолет?

– У нас новые инструкции, – ответил я. – Любой сотрудник, постоянно имеющий при себе секретные документы, должен носить оружие. Это почти что игра.

– Ненавижу все эти пистолеты, – сказала она.

– Пять минут.

Она высунулась и схватила меня за руку.

– Между мной и Бретом ничего нет, – заверила она. – Я ни с кем не встречаюсь, дорогой. Клянусь тебе. Ты мой единственный!

– Ты говоришь так только потому, что у меня пистолет, – пошутил я.

Дурацкая шутка, но Фиона широко улыбнулась в ответ, затем пересела за руль.

Морозило, снежинки кружились в воздухе, хлестали в лицо и начали покрывать землю.

Я свернул на Дюк-стрит, где мы жили, и пошел по ней с севера на юг. Я намеревался подойти к машине сзади. Так безопаснее. Ведь поворачиваться на сиденье в кабине чертовски неудобно. Стоявшая возле дома чужая машина не была из служебного гаража нашего департамента. Старая «лянча»-купе с антенной радиотелефона на крыше. Не замечалось признаков того, что сидевшие в ней готовы быстро уехать в случае необходимости.

Водитель, по-видимому, поглядывал в зеркало заднего вида. Как только я приблизился, дверца распахнулась, и из нее вышел человек в черной кожаной куртке с застежкой «молнией» впереди, ему было примерно лет тридцать. На голове нелепо торчала ярко расшитая перуанская шляпа из тех, что продают на высокогорных курортах. Я успокоился. Для группы захвата КГБ слишком приметен.

Он ждал, пока я подойду поближе, и стоял, вынув руки из карманов.

– Мистер Сэмсон? – обратился он.

Я остановился. Второй незнакомец, оставшийся в машине, вел себя спокойно. Даже не повернулся, чтобы взглянуть на меня.

– Кто вы? – спросил я.

– У меня для вас сообщение от мистера Крайера, – сказал человек.

Я подошел еще ближе, оставаясь настороже. В кармане я держал пистолет, направленный в его сторону.

– Что еще? – спросил я.

Он бросил взгляд на мой оттопыренный карман и сказал:

– Он велел мне дождаться вас. Вы не оставили номер контактного телефона.

Насчет этого он был прав, я забыл исполнить непременное условие. Фиона попросила меня заехать за чертовой раскладушкой в последний момент.

– Давайте выкладывайте.

– Это касается мистера Трента. Он внезапно заболел. И теперь находится в некоем доме возле стадиона «Овал». Мистер Крайер тоже там. – Он указал на свою машину. – Позвонить ему и сказать, что вы едете с нами?

– Я поеду в своей.

– Ладно, – сказал агент, сдвигая расшитую шляпу на затылок. – Я попрошу мистера Крайера позвонить вам и подтвердить, хорошо?

Он вел себя корректно и даже не улыбался, но моя осторожность, должно быть, его удивила.

– Звоните, – согласился я. – Все равно без риска не обойдешься.

– Добро, – кивнул он и, прежде чем открыть дверцу машины, небрежно отдал честь. – Что-нибудь еще?

– Больше ничего, – сказал я. Я сжимал в кармане пистолет, пока они не укатили. Затем вошел в дом и, дожидаясь звонка Крайера, налил виски. Фиона явилась еще до того, как зазвонил телефон. Она крепко обняла меня и поцеловала похолодевшими губами.

Крайер на сей раз не отличился многословием, лишь подробно назвал адрес. Добавил, что не мог дозвониться до меня в течение часа, и вообще просит прибыть поскорее. Перед тем как выехать, я снял с багажника раскладушку. От физического усилия я запыхался, начали дрожать руки. А может, это была реакция на стресс, вызванный разговором возле машины на улице? Трудно сказать.

В южной части Лондона, которая получила свое название от площадки для игры в крикет в графстве Суррей, ничего привлекательного для туристов нет. Окрестности стадиона «Овал» представляют собой нагромождение небольших фабричек и рабочих кварталов. Здесь же находится небольшой парк, куда после захода солнца заходить не рекомендуется. И все же, в стороне от главных автомагистралей, напоенных дизельной гарью, подальше от мест, где бродят бездомные кошки и кучами валяется мусор, существуют вкрапления обновленных домов – большей частью в викторианском стиле, – где живут политики и государственные служащие. Они в свое время открыли для себя, что этот немодный район находится в удобной близости от Вестминстера. В одном из таких «викторианцев» меня и поджидал Крайер.

Дики расположился в передней комнате, почитывая журнал «Экономист». Рядом, на софе, лежал его двубортный пиджак. В карманах он обычно таскал разнообразное чтиво. На Дики были джинсы, легкие ботинки и белый свитер из грубой шерсти со стоячим воротником, какими обычно пользуются в непогоду матросы для работы на палубе.

– Извини, до меня было не дозвониться, – сказал я.

– Не важно, – отвечал Дики таким тоном, что сразу стало ясно, как он недоволен. – Трент принял большую дозу лекарства.

– Что он проглотил? Какое у него состояние? – спросил я.

– Слава Богу, вовремя обнаружила сестра, – сказал Дики. – Она и привезла его сюда, в свой дом. Потом вызвала врача. – В устах Дики слово «врач» прозвучало презрительно, как «извращенец» или «террорист». – Он не из нашего персонала, – продолжал Дики, – а так, какой-то недоносок из местного медицинского центра.

– Трент в тяжелом состоянии?

– Трент?.. Будет жить. Но это, скорее всего, признак, что его русские друзья начали затягивать гайки. А мне не хочется, чтобы Трент подумал, будто кагэбэшники могут причинить ему больше неприятностей, чем мы.

– Он так и сказал? Признался, что оказывают давление?

– Пока только предположение, – объяснил Дики. – Поэтому придется объяснить Тренту, каково истинное положение вещей.

– Например?

– Ну, дескать, мы не допустим, чтобы он вдруг оказался в Москве. Там ему придется отвечать на вопросы хороших специалистов из КГБ. Одно дело – потерять несколько секретных документов. Другое – помочь Лубянке составить детальную схему подчиненности наших подразделений и штабной структуры, а также дать сведения личного характера для досье на наших старших офицеров. Такое просто недопустимо. – Дики держал свернутый в трубку журнал и ударял им по другой ладони. – Трент должен кое-что понять. Он слишком много знает для того, чтобы его судили в Центральном уголовном суде на Олд-Бейли, – строгим голосом произнес Дики.

– И ты хочешь, чтобы все это объяснил ему я?

– Я исхожу из предположения, что ты уже объяснил, – сказал Дики.

– А тебе не кажется, что покушение Трента на самоубийство свидетельствует об уже оказанном давлении?

Дики долго молчал. Казалось, он был весь поглощен тем, чтобы потуже скрутить номер «Экономиста». Так, чтобы сквозь рулон ничего не видеть.

– Я не приказывал этому дураку предавать свою страну, – произнес он наконец. – Думаешь, я буду давать ему поблажки только оттого, что он – выпускник Бэллиол-колледжа?

Дики сунул в рот сигарету.

– Я никогда не учился в колледже, – напомнил я. – Поэтому никак не возьму в толк, о чем ты говоришь.

Он подошел к каминной полке и начал шарить в поисках спичек. Заодно потрогал лепесток нарцисса, стоявшего в вазе, проверяя, не из пластика ли он. Цветы были живые.

– Ты не учился в колледже, но иногда забиваешь гвоздь с одного удара, старина Бернард. Я размышлял о сегодняшнем твоем разговоре с Бретом Ранселером. И только, сидя здесь вечером, я начал понимать, к чему ты клонишь.

Мне еще не приходилось видеть Дики в таком возбужденном состоянии. Он нашел на полке спичечный коробок, но тот оказался пуст.

– В самом деле?

– Ты воображаешь, будто все попадает нам в руки аккуратно и чисто, верно? Тебе не понравилось, как ловко Фрэнк заполучил в Берлине материал, касающийся Трента. Ты подозреваешь, что дежурил, когда получили проклятый радиоперехват. Короче говоря, тебе не нравится, что все указывает на Джайлса Трента.

– Да, не нравится, – признался я. – Когда я получаю исчерпывающие ответы на все мои вопросы, мне становится ясно, что я задаю не те вопросы.

– Давай прекратим беспредметный разговор, – предложил он.

Дики положил спичечный коробок обратно на полку, видимо, решив, что перетерпит без курева.

– Как ты думаешь, в Москве знают, что мы перехватили Трента? Не хочет ли она использовать его в качестве козла отпущения?

Дики осторожно вложил сигарету в пачку.

– Для них такая идея была бы заманчивой, – сказал я.

– Чтобы мы свалили на Трента все случаи утечки информации с нашей стороны за последние несколько лет?

– Да, таким образом у них бы получилось гладко. Мы бы посадили Трента за решетку и с облегчением вздохнули, в полном убеждении, что теперь все отлично.

Дики попытался с помощью свернутого журнала получать отпечатки на своей ладони. При этом разглядывал красные круги на коже столь же внимательно, сколь гадалки рассматривают ладони богатых клиентов.

– Для того чтобы поступать так, может существовать только одна причина, – сказал Дики. Он поднял взгляд от своей ладони и посмотрел в мое бесстрастное лицо. – Тогда им придется найти у нас сотрудника такого же ранга, как Трент… Того, кто мог бы поставлять им сведения не менее важные, чем они получали от Трента.

– Им нужен человек более подходящий, – сказал я. – Более подходящий.

– Почему?

– Московский Центр всегда стремится к тому, чтобы их люди возвращались домой. Они будут тратить деньги, арестовывать каких-нибудь несчастных туристов, чтобы использовать их в качестве заложников. Они могут даже выпустить из тюрьмы какого-нибудь агента, чтобы обменять на своего. Но они прилагают все усилия к тому, чтобы их люди возвращались.

– Я могу назвать несколько человек, которые не пожелали бы ехать «домой», – сказал Дики.

– Это ничего не меняет, – возразил я. – Московский Центр всегда играет на том, что все они смогут безопасно вернуться в Россию… Их ждут ордена, чины, благодарности, квартиры и мифический ореол героизма, который любят создавать в Москве.

– Но ведь даже нет намека, что они попытаются переправить Трента к себе.

– И это-то как раз не в его пользу, – заметил я. – Если они позволят Тренту сойти с крючка, на то у них должна быть веская причина. У них может оказаться тогда единственный довод, а именно: попытка внедрить или обезопасить другого агента, более высокого класса.

– Но, может быть, русские все же не знают, что мы разоблачили Трента…

– А может быть, Трент не хочет ехать в Москву? Да, каждый вариант может иметь основания, я думал об этом. Но мне кажется, что Трента намеренно приносят в жертву. И это очень странно.

– Ну, а второй, – сказал Дики. – Второй агент, который, возможно, уже есть у Москвы… Ты хочешь сказать, что он кто-то из нашего руководства? Так?

– Взвесь результаты, Дики. Уже много лет мы не имели хорошего двойного агента и не заполучили ни одного у них. Это свидетельствует только об одном: на нашей стороне кто-то торпедирует все, что мы делаем, – сказал я. – У нас прошел нескончаемый ряд досадных провалов. В том числе в отношении проектов, к коим Трент не имел доступа.

– Мы оба знаем, что наши результаты – незначительны, – заметил Дики. – Если бы у нас на них работал человек на высоком посту, они тогда вели бы себя осторожнее. К примеру, не реагировали бы на все, о чем он им сообщал. Иначе все выглядело бы слишком очевидным. Они не дураки.

– Верно, – согласился я. – Значит, существует вероятность того, что Москва знает даже больше, чем можно предположить на основании имеющихся фактов.

– Ты думаешь, этим агентом могу быть я? – спросил Дики.

Он принялся нервно хлопать журналом по ладони.

– Ты не можешь им быть, – успокоил я его. – Возможно, вообще никого нет. Может, предательством даже не пахнет, а дело просто в некомпетентности.

– Но почему не я? – заерепенился Дики.

Он вознегодовал из-за того, что я сразу отверг его в качестве подозреваемого! Забавно.

– Если бы ты был агентом Москвы, то бы по-другому вел дела в офисе. Ты бы посадил секретаршу в передней комнате, а не рядом с собой. Здесь ты постоянно как бы под надзором. Ты бы постарался быть в курсе всех текущих дел, а сейчас не даешь себе труда в них разобраться. Ты не забывал бы секретные документы в копировальной машине, как это случалось трижды только в прошлом году. И ты наверняка умел бы лучше фотографировать. Ведь каждый год ты привозишь с отдыха ужасные снимки. Нет, Дики, ты не агент Москвы. Не годишься.

– И ты тоже, – огрызнулся Дики, – ибо прежде всего не стал бы распинаться, почему не подходит кто-то на эту роль. Так что давай договоримся вот о чем. Поедешь в Берлин и войдешь в контакт с сетью Брамса. Доклады будут устными и держаться в секрете. И давай, начиная с сегодняшнего дня, не разглашать ничего, что касается Трента, а также, что мы делаем, говорим или думаем о нем. Все строго между нами, тогда мы сможем успешно держать ситуацию под контролем.

– Ты хочешь сказать, что мы ничего не станем докладывать Брету?

– С ним я улажу. Буду говорить ему только то, что следует.

– Но ты не подозреваешь Брета?

Я тут же подумал о Фионе. Если у нее роман с Бретом, любая слежка за ним это выявит. Тогда может произойти нечто ужасное.

– Любой человек может быть агентом. Ты сам это сказал. Им может быть даже генеральный директор.

– Ну, не знаю, Дики. – Я развел руками.

Крайер вдруг разволновался.

– Понимаю, о чем ты думаешь. Это способ окольным путем лишить Брета части информации. Как бы для того, чтобы я занял его место.

– Нет, – сказал я, хотя подумал именно об этом.

– Давай договоримся, – предложил Дики. – Мы должны доверять друг другу. Что сделать, чтобы ты мне верил?

– Я хотел бы получить какой-нибудь письменный документ, Дики. Что-нибудь такое, что я мог бы предъявить, прежде чем получу срок.

– Значит, ты согласен на то, что я предлагаю?

– Да.

Теперь, когда Дики выразил словами то, чего я опасался, я почувствовал себя неуютно или, точнее, сильно испугался. Окажись среди нас агент Москвы, мы все подверглись бы опасности, а если бы его поймали, то это дискредитировало весь наш департамент и его скорее всего расформировали бы.

Дики кивнул.

– Ты прекрасно знаешь, что я прав. В высшем руководстве департамента скрывается агент КГБ.

Я не стал напоминать Крайеру о том, как именно он все затеял, сказав, что мой разговор с Бретом заставил задуматься над тем, куда я клоню. Пускай лучше Дики считает, что это с начала до конца его идея. Выпускникам Бэллиола льстит казаться творческими личностями.

Постучали. Вошел врач.

– Мистер Крайер, – почтительно обратился он к Дики, – сейчас пациент спит.

В викторианской обстановке дома сестры Крайера я ожидал увидеть эскулапа с баками на лице, в шляпе-цилиндре, а не молодого большеглазого парнишку с длинными волнистыми волосами до его твердого белого воротничка. В руках он держал потертый черный саквояж «гладстон», скорее всего наследие почтенного старого предшественника.

– Итак, доктор, каков диагноз? – спросил Дики.

Врач поставил саквояж на пол и начал надевать пальто.

– Дело в том, – сказал он, – что в нынешнее время самоубийства – не такая уж редкость. В Германии их случается до четырнадцати тысяч в году, а это больше, чем погибает в дорожных происшествиях.

– Статистика нам не нужна, – невежливо оборвал Дики. – Скажите, может ли наш друг снова покуситься на свою жизнь?

– Видите ли, мистер Крайер, я всего-навсего врач-терапевт, а не гадалка. Но, независимо от того, нравится вам статистика или нет, я могу сказать, что в восьми случаях из десяти признаки намечаемого самоубийства угадываются заранее. Если бы рядом с вашим другом был близкий человек, мистер Трент вряд ли решился бы на такой отчаянный шаг. Вы спрашиваете, не предпримет ли он еще одну попытку? Если его окружить заботой и вниманием, вы научитесь понимать и прогнозировать его намерения. И вероятнее всего, вам не придется приглашать знахаря вроде меня.

Дики с удовлетворением кивнул в ответ.

– Как скоро он оправится? – спросил Дики.

– В любом случае к концу недели он будет на ногах, – пообещал врач. – Спасибо, мисс Трент, благодаря вам все идет нормально.

Он посторонился, пропуская незамужнюю сестру Джайлса Трента.

– Она работала медицинской сестрой, и это оказалось очень кстати. Мисс Трент справилась с делом не хуже меня, – пояснил доктор, словно ее не было рядом.

Сестра Джайлса никак не реагировала на елейные речи врача. Ей перевалило далеко за пятьдесят, но стройностью фигуры она напоминала брата. Подкрашенные волосы были уложены волнами, а оправа очков сверкала мельчайшими драгоценными камнями. Кашемировая юбка и кофта в красно-зелено-синюю клетку. Ворот блузки из чистого хлопка застегнут старинной золотой брошью. Она производила впечатление состоятельной дамы с возможностями потакать своим сознательно избранным скромным вкусам.

Обстановка комнаты соответствовала характеру мисс Трент: в старинном стиле и без претензий. Ковры, книжный шкаф с откидным столиком и ажурные часы – все очень дорогое, вероятно, досталось по наследству от родителей. Однако места для вещей казалось явно маловато, и я подумал, не получила ли она их не столь давно от брата Джайлса Трента.

– Я действовала, исходя из здравого смысла, – сказала она, энергично потирая руки. В ее произношении чувствовался шотландский акцент.

Молодой врач пожелал всем доброй ночи и удалился. Одному Богу да им обоим известно, что ему, встречая, сказал Крайер. Но поведение врача было чрезвычайно корректным.

– А вы тот человек, у которого работает мой брат, – заметила Дики мисс Трент.

– Действительно, – отозвался он. – Не можете себе представить, как я был потрясен, узнав о происшествии.

– Могу себе представить, – холодно произнесла мисс Трент.

Я подумал, что она знает о том, чем занимается ее брат.

– Но не стоило приглашать местного врача, – сказал Крайер.

Он протянул ей карточку с номерами телефонов нашего департамента для неотложных случаев.

– Лучше пользоваться специальным медицинским обслуживанием, на что ваш брат имеет право. – Дики улыбнулся мисс Трент, и его вовсе не смутило, что женщина очень сурово посмотрела на него и на карточку. – Вашему брату отведут прекрасную, удобную палату с ночной сиделкой. Обеспечено постоянное врачебное наблюдение. – Дики снова улыбнулся, и опять женщина не отреагировала. Выражение лица мисс Трент оставалось неизменным. – Вы сделали все, что требовалось, мисс Трент.

– Мой брат останется здесь, – сказала она.

– Я уже отдал необходимые распоряжения, – настойчиво произнес Дики.

В упрямстве он мог потягаться с этой женщиной. В его слепой решительности было что-то от носорога. Я с любопытством наблюдал это противостояние, однако мысли постоянно возвращались к Фионе. Меня преследовали болезненные видения: вот она танцует с Бретом, разговаривает, смеется, ласкает его.

– Вы не слышали, что я сказала? – спокойно спросила мисс Трент. – Моему брату нужен покой. И я не позволю вам его увезти.

– Это не зависит от чьего бы то ни было желания, – сказал Дики. – Ваш брат подписал контракт, по его условиям наниматели несут ответственность за лечение каждого сотрудника. В подобной ситуации, – Дики сделал паузу, поднимая брови, – вашего брата должен обследовать специальный медицинский персонал. Мы не можем не считаться с официальными лицами, осуществляющими медицинское страхование. Они не потерпят ни малейших отклонений от правил.

– Он спит.

Это уже было похоже на уступку.

– Если его страховку аннулируют, мисс Трент, ваш брат лишится пенсии. Ну, к тому же вы не станете претендовать на то, будто ваши медицинские познания превосходят опыт врача, хотя бы даже такого, кто его сейчас осматривал.

– Врач вроде бы не сказал, что его нужно и можно куда-то транспортировать.

– По моей просьбе он это написал, – сказал Дики.

Он начал рыться в журнале в поисках автографа врача.

– Ага, вот она, страховка.

Дики передал мисс Трент начертанный от руки документ. Та прочла и без слова вернула.

– Должно быть, он сделал это сразу, как только приехал.

– Да, так, – подтвердил Дики.

– Но он тогда даже не видел моего брата. Как молодой доктор мог решать, что можно и необходимо больному?

– Мисс Трент, в любую минуту подъедет «скорая помощь». Вы не возьмете на себя труд собрать для вашего брата одежду – в чемодан или сумку? Я прослежу, чтобы вы их получили обратно. – Он широко улыбнулся. – Насколько я понимаю, одежда ему понадобится через день-другой.

– Я поеду с ним, – сказала она.

– Я позвоню в офис и спрошу разрешения, – возразил Крайер. – Но дежурные почти всегда отказывают. А дозвониться до высшего начальства ночью почти невозможно.

– Я думала, что вы и есть самый большой начальник, – сказала она.

– Точно! – подхватил Дики. – В данные часы это именно так. Сейчас никто не сможет отменить мое решение.

– Бедняга Джайлс, – вздохнула женщина. – Ему приходится работать с таким человеком…

– Довольно продолжительное время, – заметил Дики, – он предоставлен самому себе.

Мисс Трент подняла голову, желая понять, что имел в виду Дики, но его лицо оставалось совершенно непроницаемым. В гневе она обернулась ко мне. Я сидел, держа в руках сложенную газету и карандаш.

– А вы, – спросила она, – чем вы занимаетесь?

– Решаю кроссворд, – отвечал я. – Слово из шести букв. Смысл таков: «Женат в опере, но не в Севилье». Не знаете, что это может быть?

– Я ненавижу оперу и ничего не знаю о Севилье, – сказала мисс Трент. – А если вам здесь больше делать нечего, то пора убираться из моего дома.

– Действительно, я здесь совершенно лишний, мисс Трент, – согласился я. – Может быть, вашему брату удастся самому разобраться в собственных поступках.

Боже, подумалось мне, а если Брет – человек Москвы и пытался втянуть в это дело Фиону. Это было бы действительно ужасно.

– Это посерьезнее кроссворда, – заметила мисс Трент. – Это из секретной области, и о таких вещах не спрашивают.

– Я подыскиваю себе другую работу, – пояснил я.