Из кабинета Брета Ранселера, расположенного на верхнем этаже здания, открывался широкий вид на запад. Глядя оттуда, можно было подумать, что Лондон сплошь утопал в зелени. Верхушки деревьев в Сент-Джеймс-парке, Грин-парке и в садах Букингемского дворца, а также далее, там, где был Гайд-парк, смотрелись как сплошное мохнатое покрывало. Сейчас все обволакивал серый туман, что поглощал Лондон в середине дня. Небо над головой было темным, но все же сюда прорывались последние отблески солнца, выхватывая яркие, изумрудные прямоугольники площадей в районе Белгрейвия.

В комнате стало сумрачно от дождевых облаков, но Ранселер не включал электричество. Слабый свет от окон отражался узкими, острыми полосками от хромированных предметов, а стекло на столе шефа тускло отливало сталью. Такой же металлический отблеск лежал на лице Ранселера, оно выглядело мертвенно-бледным.

Дики Крайер чуть ли не порхал возле босса, но двигался по кабинету с таким расчетом, чтобы все время видеть лицо Брета и в любой момент подать нужную реплику. Крайер хорошо понимал, какая роль ему отводилась. Он всегда оказывался там, где требовался свидетель, подручный, шумливый сторонник или безмолвный участник. Крайер твердо помнил, что есть «время любить и время ненавидеть». Иными словами, Крайер в точности знал, когда можно спорить с начальством. Как раз то, что не было дано мне. Я не ведал даже, когда можно спорить с собственной женой.

– Ты что, не сказал Фрэнку, что все эти материалы подлинные?

За последние полчаса Крайер спрашивал это уже в третий раз.

– Фрэнку все равно, подлинные они или нет, – ответил я. Оба взглянули со страхом. – Поскольку они не исходили из его берлинского офиса.

– Ты несправедлив по отношению к Фрэнку, – заметил Брет, не выказывая желания дискутировать. Он снял пиджак и повесил на спинку кресла, аккуратно расправив.

– А как прикажете вам подавать? – спросил я. – Вы хотите услышать от меня, будто он сидит по ночам дома, примеряет фальшивую бороду и сочиняет новые коды и шифры, дабы не утратить практические навыки?

Возможно, я был раздосадован тем, что сказал мне Вернер, якобы Фрэнк постарается не пустить меня на свое место в Берлине. Я этому не верил, но все же разозлился. Мы с Фрэнком дружили, но лишь когда я помнил, где мое место. Случалось, я забывал.

–Мне не нужен в берлинском офисе услужливый медведь, – заявил Брет Ранселер и сделал паузу, наверняка чтобы я отметил про себя личное местоимение, употребленное им. «Мне» подчеркивало, что именно он, Брет Ранселер, решает, кто получит желанное местечко.

Харрингтон – фамилия, а не имя, сейчас употреблялась для того, чтобы показать: Ранселер дистанцируется от подчиненного, – направлен в Берлин, чтобы разобраться в тамошнем хаосе, и он справился. Конечно, звезд с неба не хватает, всем это известно. Его послали затем, чтобы он председательствовал при банкротстве некомпетентности.

Ранселер, не кто иной, назначил Фрэнка Харрингтона в Берлин. А Брет всегда негодовал, если что-нибудь говорилось не в пользу человека, им посланного.

– Фрэнк сотворил чудеса, – вставил Дики Крайер. Явно рефлекторная реплика, и пока я ее взвешивал, он добавил: – Ты, конечно, рисковал, Брет, поставив Фрэнка, когда половина руководства департамента твердила, что все закончится катастрофой.

Дики Крайер выбрал подходящий момент и прищелкнул языком, выражая презрение к тем ограниченным людям, что ставили под вопрос смелое решение Брета Ранселера. Он посмотрел и в мою сторону, поскольку знал, что среди сомневающихся был и я.

Ранселер спросил:

– Может, ты еще что-нибудь заметил в этих материалах, которые мгновенно исчезнувший доброжелатель швырнул Фрэнку на стол? – Он взглядом дал понять, что именно я позволил ускользнуть «доброжелателю».

– Хочешь, чтобы я ответил, Брет? – спросил я. – Или подождем, пока что-нибудь скажет Дики?

– Что за чушь ты городишь? – насторожился Дики. – Что касается материалов, то я обратил внимание на некоторые их особенности. Сейчас я пишу докладную.

Дики поступал очень самонадеянно, поскольку ранее признавался в своей полной некомпетентности по этой проблеме.

– Бернард? – Ранселер вопросительно взглянул.

– Все документы получены через офис Джайлса Трента?

– Точно, – подтвердил Брет. – Все бумаги этой пачки попали к русским, а затем на какой-то стадии прошли через руки Трента.

– Можно добавить? – предложил я. – Несколько лет назад – у меня записаны даты и подробности – берлинский офис получил радиоперехват из Карлсхорста. Через три дня его отправили обратно. Дежурил Трент.

– Тогда почему же, черт возьми, нет записи в его досье? – спросил Крайер.

Я заметил, что у него под синей шелковой рубашкой висит золотой медальон. А костюм дополняли белые брюки из плотной хлопчатобумажной ткани.

– Подозрения с него сняли, – пояснил я. – В Берлине разобрались, кто нес ответственность, и приняли меры.

– Но ты этому не веришь, – заметил Ранселер.

Я сделал неопределенный жест, он должен был означать нечто вроде покорности судьбе.

– Но он тогда находился в здании? – спросил Ранселер.

– Дежурил, – сказал я, не отвечая прямо. – И занимался всем, что на прошлой неделе доставили в Берлин.

– Что ты думаешь, Дики? – поинтересовался Ранселер.

– Может, мы излишне придираемся, – предположил Крайер. – Не исключено, мы слишком прямолинейно пытаемся утверждать, что Трент нас предал, а сами делаем вид, будто доискиваемся чего-то еще. – Он улыбнулся. – Иногда все в жизни просто. Иногда же так только кажется.

Это был крик души.

Я ничего не сказал. Ранселер – тоже. Он ни о чем не спросил. Я понял, что по части загадочности мне с Крайером тягаться бесполезно.

Когда беседа закончилась, Дики пригласил меня в свой кабинет. Пришлось довольно долго выразительно поглядывать на часы, прежде чем он открыл бар.

– Ну, – сказал Крайер, подавая объемистый стакан с джином и тоником. – Что бы все это значило, черт возьми?

– С чего ты хочешь начать? – вопросом на вопрос ответил я.

Для меня трудность состояла в том, что Брет Ранселер отличался упрямством и туго соображал. Сложность эта усугублялась близорукой растерянностью Крайера.

– Не хочешь ли ты сказать, будто Джайлс Трент ни в чем не виноват? – раздраженно спросил он.

– Нет, не хочу.

Я тянул какую-то сильно разбавленную смесь. Крайер тем временем пытался выловить из стакана кусочек этикетки от бутылки с тоником, бумажка плавала среди кубиков льда.

– Значит, Трент виновен?

– Возможно, – ответил я.

– Тогда непонятно, к чему вы с Бретом только что устроили спектакль.

– Можно, я добавлю немного джина?

Крайер кивнул и проследил за тем, сколько я налью в свой стакан.

– Так почему просто не взять Трента за одно место и не покончить с этим?

– Брет намеревается включить его в игру и выяснить, чего хотят русские.

– Чего они от него хотят! – Крайер презрительно фыркнул. – Великий Боже! Они вертели им, как угодно, а теперь Брет собирается дать им дополнительный шанс… Сколько времени понадобится ему, чтобы понять, чего русские добиваются? По-моему, и так ясно: им желательно знать, что мы делаем, говорим и планируем здесь, на верхнем этаже. Этого они и добиваются.

– Ну, если ты прав, тогда ничего страшного. Все, что здесь происходит, говорится и планируется, может уместиться на обратной стороне почтовой марки. И еще останется место для церковной молитвы.

– Хватит толковать о придурках, – сказал Крайер.

Он был прав насчет Трента. Агента, настолько близкого к нам, можно использовать только целенаправленно. Например, для составления «комментария».

– Трент окончил колледж Бэллиол, как и я, – неожиданно заявил Дики.

– Ты хвастаешься, признаешься или жалуешься? – спросил я.

Дики едва заметно улыбнулся. Так реагируют все выпусники Бэллиола на зависть простых смертных.

– Просто хочу подчеркнуть, он вовсе не дурак. И догадается о происходящем.

– Трент больше не наносит нам вреда, – сказал я. – Показания у него уже взяли, и теперь мы сможем использовать его по своему усмотрению.

– Я не хочу иметь ничего общего с агентами, ведущими игру на два, три или четыре фронта. Ты приблизился к той грани, где уже никто не понимает, что там происходит.

– Хочешь сказать, будто в этом невозможно разобраться?

– Конечно! – громко сказал Крайер. – Трент подходит к той черте, где уже невозможно разобрать, на кого работаешь.

– Насколько я понимаю, здесь не о чем волноваться, – заметил я. – Нам нужна лишь уверенность, что Трент имеет доступ лишь к той информации, которую должна получать Москва.

Я разговаривал с Дики Крайером, как с восьмилетним ребенком, он не обижался. Напротив, ценил: так ему было легче вникать в суть.

– Это я понимаю, – сказал он. – Но как насчет новой утечки информации из Берлина?

– Утечка не новая. Она касается инцидента, что произошел несколько лет назад.

– Но о котором мы только что проведали?

– Нет. Фрэнк знал еще в то время. Только для нас это новость, и то лишь потому, что Фрэнк не считал нужным передавать сюда сведения.

– Ты кого-то прикрываешь? – спросил Крайер.

В голове у него всегда дул ветер, но зато прекрасно работали приемные антенны.

– Нет.

– Ты выгораживаешь либо Фрэнка, либо кого-то из своих берлинских школьных друзей…

– Не вмешивайся, Дики, – посоветовал я. – То была лишь обычная информация. Фрэнк Харрингтон отстранил этого типа от работы. А ты снова копаешься, и вдруг подумают и скажут, что ты кому-то мстишь.

– При чем тут месть! Бог мой, я всего лишь интересуюсь подробностями, касающимися утечки секретных сведений из Берлина, а ты приписываешь Бог знает что.

– Тебя могут в этом обвинить. А Фрэнк, наведываясь в Лондон, непременно общается с генеральным директором. Фрэнку уже недалеко до пенсии, он готов бить тревогу, если кто-нибудь начинает кидать камушки в его огород.

Крайер немного побледнел, это стало заметно несмотря на его загар. Я понял, что задел за живое.

– Делай, что хочешь, – добавил я. – Умный понимает с полуслова, Дики.

Он быстро взглянул, желая убедиться, не издеваюсь ли я.

– Возможно, ты и прав.

Он отпил джин из стакана и поморщился, словно напиток пришелся не по вкусу.

– Фрэнк живет на широкую ногу, верно? Я побывал в его загородном доме. Великолепное гнездышко! Кроме того, у него достаточно средств, чтобы и в Берлине существовать по-человечески.

Меня так и подмывало сказать, что в Берлине у Фрэнка уже есть два дома, но я только потягивал джин и улыбался.

Тут Дики Крайер принялся шарить по собственной заднице, пока не нащупал кожаную нашлепку на кармане белых джинсов. Убедившись, что все в кармане на месте, он сказал:

– К Харрингтону с женой в той деревне, где они живут, относятся как к представителям знати. Можешь мне поверить. Его жена на праздниках раздает призы, на атлетических соревнованиях выступает в роли спортивного судьи и снимает пробу, когда в мэрии проходит конкурс на лучший торт. Так что чему удивляться? Фрэнк хочет выйти в отставку, поскольку полностью обеспечен. Ты бывал у него?

– Ну, я-то знаю его в течение долгого времени, – объяснил я, не видя причин объяснять Дики, почему я постоянный гость в доме Фрэнка с младенчества.

– Да, я все забываю. Он был другом твоего отца. И он устроил тебя на службу, так?

– В некотором роде, – подтвердил я.

– А меня завербовал генеральный, – похвастался Дики.

Он опустился в кожаное кресло фирмы «Чарльз Имес» и откинул голову на его спинку. У меня сразу упало настроение: налицо признак того, что Дики настроен предаваться воспоминаниям.

– В то время, разумеется, он еще не был генеральным директором. Он был тьютором – слава Богу, руководил не мною – и однажды углядел меня в библиотеке колледжа. Разговорились о Фионе. О твоей жене, – добавил он на тот случай, если я вдруг забыл ее имя. – Он спросил меня, что я думаю о людях, ее окружающих. Я сказал, что это отбросы общества. Так оно и было! Троцкисты, марксисты, маоисты – все они оперировали только лозунгами. Они не были способны ответить ни на один политический аргумент без того, чтобы не проконсультироваться в партийном комитете, сверяя свои высказывания с официальной линией, существующей на данный момент. Разумеется, – правда, лишь через несколько лет – я выяснил, что Фиона – сотрудница нашего департамента. Тогда я понял, что она, по всей вероятности, затесалась в толпу этих марксистов по приказу генерального директора. Она, вероятно, думала, что я очень недалекий. А меня всегда удивляло, почему это генеральный не намекнет на то, что происходит в действительности. А ты знал, что Фиона проникла в марксистское движение еще совсем юной?

– Спасибо за угощение, Дики, – сказал я, допивая джин и умышленно ставя стакан на полированную поверхность стола розового дерева.

Дики словно пружиной подбросило. Он схватил стакан и начал энергично вытирать носовым платком то место, где он стоял. Самый безошибочный способ заставить Дики быстро спуститься на землю и прекратить словоизлияния. Возможно, когда-нибудь он поймет мою уловку.

Отполировав как следует стол, Дики внимательно и долго разглядывал его поверхность. Наконец убедился, что прежний блеск восстановлен полностью. Тогда он снова повернулся ко мне.

– Да, конечно, я не должен тебя задерживать. В последние дни ты мало бывал дома. Но тебе нравится Берлин. Я слышал, как ты об этом говорил.

– Да, нравится.

– Не могу понять, что ты в нем находишь. Грязный город, разбитый во время войны. Немногие уцелевшие приличные дома оказались в русском секторе, да и те они снесли бульдозерами. А на их месте понастроили уродливые трущобы для рабочих.

– В общем, это почти правда, – согласился я. – Но что-то особенное в этом городе есть. А берлинцы – самые замечательные люди на свете.

Крайер улыбнулся.

– Я никогда не подозревал, Бернард, что в тебе живет романтическая жилка. Не потому ли в тебя влюбилась утонченная и неприступная Фиона?

– Во всяком случае, не из-за денег или моего общественного положения, – сказал я.

Крайер взял пустой стакан, пробки от бутылок и бумажную салфетку, положил все это на пластмассовый поднос: заберет уборщица.

– Может ли Джайлс Трент иметь отношение к нашим проблемам, связанным с сетью Брамса?

– Я сам об этом думал.

– Ты собираешься с ними увидеться?

– Возможно.

– Мне бы хотелось, чтобы Трент понял, каковы наши намерения, – тихо произнес Крайер.

– Он – выпускник Бэллиола, Дики, – сказал я.

–Он мог нечаянно передать это своему проверяющему. В данном случае тебя может ожидать горячий прием.

Дики допил джин, вытер губы и поставил стакан на поднос, в общую кучу.

– И тогда Брет лишится ценного источника информации, – констатировал я.

– Нам нечего об этом беспокоиться, – сказал Крайер. – Это проблема исключительно Брета.