Лука, тридцать лет
Причина смерти: Covid–19
Причина жизни: слова, имеющие силу
У нас две жизни. Вторая начинается, когда ты осознаешь, что у тебя вообще есть жизнь. Для Луки, 30-летнего итальянского фармацевта, живущего в Уэльсе, это осознание пришло в 2020 году, когда он умер от ковида.
Лука вырос в квартире, спрятанной в южной части Рима. Его мама работала учительницей, а папа – банкиром, и родился он в том же году, в котором была изобретена интенсивная терапия. Детство Луки прошло в компании друзей, в кинотеатрах и под насмешки за игнорирование национальной гордости – футбола. В детстве он любил науку, хотя часто пропускал школу из-за детских болезней. То, что для его друзей было лишь легким кашлем или простудой, Лука переносил очень тяжело, и ему требовалось гораздо больше времени, чтобы выздороветь. Именно недовольство Луки своим слабым здоровьем и привело его к профессии фармацевта.
Несмотря на любовь к своей работе, еще до столкновения со смертью Лука понял, что в жизни есть нечто большее, чем его красивый, но обыденный город. К 2011 году он уже забронировал билеты на самолет, чтобы променять итальянские Апеннины на зеленые холмы Уэльса. Его чемоданы стояли на полу в спальне, когда случайная встреча на вечеринке привела его к будущей жене, Арии. Лука быстро понял, что оставляет позади кого-то очень особенного, однако не хотел отказываться от своих масштабных планов, так что пара обменялась контактами и оставила будущее на волю случая, поцеловавшись на прощание после своей последней поездки в Венецию.
В жизни подходящее время не менее важно, чем сделанные нами выборы. Лука правильно поступил, когда решил улететь. Это ярко иллюстрирует вирусная фотография пожилой пары, спящей в гондоле на Гранд-канале в Венеции, где Лука и Ария провели свой последний день вместе. На этой фотографии запечатлена семидесятилетняя пара, крепко спящая в обнимку в гондоле, с улыбающимся гондольером. Возможно, они мечтали посетить Венецию десятилетиями, копили деньги, пока не наступил подходящий момент, когда сбережений было достаточно, а дети уже выросли и устроили собственные жизни. Когда же этот день настал, они оказались слишком уставшими и слишком старыми, чтобы в полной мере им насладиться. Их мирный сон во время уникального в жизни путешествия служит наглядным напоминанием о том, как важно не упустить подходящий момент.
Книга «Четыре тысячи недель» самопровозглашенного фаната продуктивности Оливера Беркмана напоминает нам, что наше время на Земле ограничено – в среднем нам отведено около 4000 недель, или всего 28 000 дней. Этот конечный срок означает, что важно расставлять приоритеты, чтобы в нужный момент сделать то, что действительно важно. Ожидание «идеального» момента часто приводит к упущенным возможностям. Да, Лука мог отложить переезд за границу, но выпал бы ему такой шанс еще раз в будущем?
Зачастую самый подходящий момент – это здесь и сейчас, а не в каком-то отдаленном и неопределенном будущем. По крайней мере, многие вещи нужно делать именно сейчас, чтобы успеть ими полностью насладиться: обзавестись семьей, найти работу своей мечты, посетить новые места.
Каждое из этих решений требует не только правильного выбора, но и подходящего момента. Откладывание может привести к упущенным возможностям для роста. И даже если принятое решение вызывает у вас грусть, это вовсе не означает, что вы сделали неправильный выбор.
По сути, подходящие моменты и принятые решения – это переплетенные нити в ткани хорошо прожитой жизни. И для некоторых вещей в жизни существуют свои предопределенные временные рамки. Билл Перкинс в книге «Умри по нулям» утверждает, что наибольшее удовлетворение приносят вещи, которые произошли в подходящие моменты нашей жизни. Катайтесь на лыжах, пока молоды, даже если кажется, что вам это не по карману, потому что в семьдесят лет, когда денег будет хватать, ваши колени вам этого не простят. Путешествуйте и ищите приключений в молодости, инвестируйте в отношения в зрелые годы и наслаждайтесь моментами размышлений в старости. Такой подход гарантирует извлечение максимальной выгоды и радости из нашей жизни, действуя определенным образом на разных жизненных этапах.
Через два года после разлуки в Италии, после бесчисленных телефонных звонков, видеосообщений, полетов на дни рождения и праздники, Лука сделал Арии предложение на Сардинии. Они поженились в Риме летом 2016 года, и после непростой беременности Арии в мае 2019 года у них родилась прекрасная дочь София. Не прошло и года с тех пор, как жизнь Луки изменилась с рождением ребенка, как новое событие, на этот раз коварный микроскопический организм, вновь перевернуло ее с ног на голову.
В апреле 2020 года Лука работал сверхурочно фармацевтом в больнице, выдавая лекарства пациентам с Covid–19. В один из редких выходных дней ему было необычно тяжело толкать коляску с дочерью вдоль реки Тафф недалеко от дома. Вернувшись домой, Лука почувствовал, что кожа у него стала горячей. Ночью температура поднялась еще выше, и вскоре появился сухой раздражающий кашель. В течение следующих нескольких дней он боролся с болезнью, следуя собственным профессиональным рекомендациям: пил много воды, принимал парацетамол, чтобы снизить температуру и облегчить сильную головную боль. Несмотря на все усилия, в следующее воскресенье температура у Луки поднялась до 40 градусов, кашель не давал ему спать, а дыхание своим звучанием напоминало старинный церковный орган.
Лука сам доехал до моей больницы, и его быстро положили в палату для больных COVID–19, потому что он очень часто дышал. К полуночи уровень кислорода в его крови упал ниже, чем у альпинистов на вершине Эвереста. Его состояние требовало перевода в отделение интенсивной терапии для обеспечения подачи дополнительного кислорода в легкие.
«На самом деле я был рад, что меня перевели в реанимацию, – сказал он мне. – Я позвонил Арии и сказал, чтобы она не волновалась, все будет хорошо».
Через час состояние Луки не улучшилось, дополнительного кислорода все еще не хватало. Не желая будить жену, Лука отправил ей текстовое сообщение, в котором написал, что его подключат к аппарату жизнеобеспечения. Сообщение заканчивалось просто: «Я люблю тебя. Целую». Затем он отправил сообщение своему боссу: «Завтра я не выйду на работу».
В тот вечер я тоже позвонил Арии. Все было нехорошо.
В отделении интенсивной терапии нет амбулаторных приемных или листа ожидания. Даже часовое ожидание для пациента может быть смертельным, поэтому я редко пишу письма участковым врачам или отправляю выписки пациентам на дом. Большинство моих слов попадает прямиком в записи истории болезни. Раньше эти записи были сухими и шаблонными, испещренными маркированными списками и странными значками. Даже если бы мой почерк был разборчивым (что далеко не так), мои записки все равно напоминали бы египетские иероглифы, а не нормальный язык, и были абсолютно недоступны для понимания самими пациентами. Пандемия эту ситуацию изменила.
Весь мир пытался разобраться в происходящем, и мои больничные записи стали больше похожи не на академический учебник, а на страницы книги, найденной на столике в кафе. Я не пытался написать триллер или криминальный роман – лишь биографию пациента, за которым ухаживал, переплетая науку с человечностью, беспокойство с надеждой. Не зная, кто их прочитает в будущем, я хотел, чтобы мои записи были понятны всем. В конце концов медицина должна быть гуманитарной наукой, научным выражением человеческого состояния. Мои длинные списки и странные символы превратились в повествование, в содержательные абзацы, в которых я пытался объяснить происходящее другим врачам, себе и родным пациента. Маркированные списки позволяли мне сосредоточиться на болезнях, однако зачастую упускали самую суть. Так что теперь я пытался объяснить каждую историю словами. Я все так же выписывал рецепты, чтобы вылечить тело, однако теперь я писал и рассказы, чтобы вылечить душу.
Внедрив эти изменения, я заметил одну странность. Мы, врачи, стремимся поставить пациента в центр всего, что мы делаем. Однако бесконечная хроника клинических наблюдений вычеркивает самого пациента из его собственной истории. Медицинские записи адресованы другим врачам, они написаны о пациентах, но не для пациентов. Поговорив в тот вечер с женой Луки, я сделал то, чего раньше не делал никогда. Не знаю, что меня побудило – вряд ли я обдумывал это сознательно. Несмотря на то что Лука умирал, находясь в бессознательном состоянии, я адресовал свои записи ему, как будто писал ему письмо – точно так же, как я когда-то сделал это для своей тети Уин на ее похоронах. Я отчаянно надеялся, что эти слова не станут прощальной речью.
Привет, Лука. Сегодня вечером я долго разговаривал по телефону с твоей женой Арией и слышал на фоне голос твоей маленькой дочери Софии. Я объяснил, что ты в критическом состоянии и нуждаешься в дополнительном кислороде, который получаешь с помощью аппаратов жизнеобеспечения. Мы перевернули тебя на живот, но это не помогает. Я объяснил Арии, что твое состояние очень тяжелое и ты можешь умереть. Мне очень жаль. Она заплакала, услышав это, но я хотел быть честным.
Но надежда есть. Мы бы не поддерживали в тебе жизнь подобным образом, если бы ее не было. Я каждый день прихожу на работу, чтобы вернуть таких людей, как ты, к тем, кто их любит, к твоей жене и дочери Софии. Я рассказал Арии, что обратился к команде специалистов в Лондоне с просьбой о проведении процедуры под названием ЭКМО[5], и это наш последний шанс. Так мы сможем подавать кислород напрямую в кровь, минуя легкие, заполненные жидкостью и инфекцией. Не факт, что это поможет, и если не поможет, то ты умрешь. Но надежда есть. Это может помочь. И тогда ты можешь выжить.
Слова имеют силу. Всю мою жизнь то, что я читал и писал, оказывало на меня глубокое влияние. Эти слова каким-то образом обходят невидимый эмоциональный барьер, что помогает мне сохранять самообладание в разговорах с родственниками пациентов или во время выступлений перед большой аудиторией.
Я часто пишу о том, что сложно произнести вслух, и читаю о том, что больно слышать, – так я нахожу лазейку в собственной психологической защите. После того как я написал эти слова Луке, на странице передо мной осталась капля от моей слезы.
Слезы в больнице отыскать легче, чем питьевую воду. Но даже всех этих слез не хватит, чтобы получилось море. Чтобы наполнить олимпийский бассейн объемом 2,5 миллиона литров, нужно, чтобы каждый человек на Земле пролил по крайней мере пятьдесят слезинок.
Только люди плачут под влиянием эмоций. Слезы могут вызвать самые простые вещи: трогательное воспоминание, музыка или радость от встречи после долгой разлуки. Слезы призваны очищать глаза от раздражителей, однако эмоциональные слезы служат более глубокой, более загадочной цели. С их помощью организм избавляется от стресса – это безмолвный язык, выражающий наши внутренние переживания или радость.
Слезы – это не только облегчение, но и форма общения. Они сигнализируют о беде, просят о сочувствии и поддержке окружающих. Плач может укрепить связи и способствовать сплочению, гарантируя, что в моменты наибольшей уязвимости мы не окажемся в одиночестве. Вот почему плач в ответ на эмоциональную боль, такую как горе или утрата, может иметь выраженный терапевтический эффект.
Теория о том, что плач помогает нам справиться с утратой, подтверждается как психологическими, так и физиологическими данными. Известно, что эмоциональные слезы содержат более высокий уровень гормонов стресса, таких как кортизол. Проливая их, мы, возможно, физически избавляемся от стресса и успокаиваемся.
С психологической точки зрения плач может служить катарсисом, тем самым помогая пережить и принять горе. Он позволяет нам прочувствовать наши самые глубокие эмоции и выразить их, тем самым облегчая путь к исцелению.
Только ли люди плачут? Если коротко – нет, но есть оговорки. У многих животных слезы выделяются по физиологическим причинам, например, для увлажнения глаз или очищения от посторонних частиц. Однако плач в ответ на эмоциональные стимулы, по всей видимости, является уникальным для человека явлением.
Таким образом, человеческие слезы остаются одной из наших отличительных черт, смесью первобытного и глубоко человеческого. Они являются как биологической необходимостью, так и глубоким выражением нашей эмоциональной сложности.
Через слезы мы взаимодействуем, исцеляемся и выражаем то, что часто не может быть сказано словами. Та единственная слезинка, оставленная мной на странице, упала прямо на слово «надежда». Она размыла синие чернила, однако сделала это слово яснее, чем когда-либо.
Через несколько часов после моего звонка прибыла команда из Лондона. Они ехали по тихим улицам мимо закрытых магазинов и пабов, поскольку правительство из-за пандемии приостановило жизнь вокруг. В тот воскресный день были закрыты даже церкви. Возможно, это был первый случай, когда религия действительно прислушалась к науке.
Добавить в кровь Луки больше кислорода было не так-то просто. Первым делом его нужно было переместить из реанимации в операционную – и это в его шатком положении, балансирующем на грани жизни и смерти. Для подключения аппарата, добавляющего в кровь кислород, в кровеносные сосуды глубоко в паху Луки нужно было вставить толстые пластиковые трубки, ведущие к сердцу, словно подземные туннели внутри его тела. Безопасное введение этих трубок требовало полной стерильности и ювелирной точности – все действия было необходимо отслеживать с помощью рентгена, чтобы не повредить кровеносные сосуды и не допустить кровотечения, способного привести к смерти Луки.
Даже перемещение Луки вызвало сложности, поскольку из-за пандемии ближайшие к реанимации операционные были закрыты. Нам пришлось перевезти Луку в другое крыло, в операционную, где обычно проводят операции по замене коленного и тазобедренного суставов.
В тот день я был не только врачом интенсивной терапии, но и мастером по вскрытию замков, разыскивающим нужные ключи, электриком, включающим свет, и грузчиком, переносящим коробки с оборудованием. Нам нужно было восстановить работу операционной, чтобы вернуть Луку к жизни.
Мы осторожно перевезли мужчину по самому длинному коридору больницы в Европе; он все еще лежал на животе, подключенный к бесчисленным проводам и трубкам аппарата жизнеобеспечения. По прибытии в операционную вся команда понимала, что следующий час будет решающим для жизни Луки. Прежде чем ввести новые трубки, мужчину нужно было перевернуть на спину, однако это привело к еще большему падению уровня кислорода. Монитор завыл, когда уровень кислорода в крови Луки упал с 80, что уже было критически низким показателем, до 70, а затем до 60. Эти цифры несовместимы с жизнью. Сердцебиение Луки дало сбой, замедлилось и остановилось. На мгновение жизнь покинула его: посиневшее тело выглядело мертвым. Я мысленно подготовился к своему следующему разговору с женой Луки, представляя, как она в этот момент держит на руках их дочь. Слова проносились у меня в голове: «Умер». «Безболезненно». «Сожалею». Затем я подумал о своей дочери Эви. Это был ее день рождения. Я обещал вернуться домой вовремя, однако прошло уже несколько часов с тех пор, как она задула свечи на торте.
Затем сложный аппарат, привезенный лондонской командой, начал свою работу. Насосы зажужжали, трубки ожили, забирая из тела Луки темно-синюю кровь цвета лазурной краски на тонкой фарфоровой вазе, образующей замысловатые узоры, – прямо как вены в человеческом теле. Голубая кровь Луки поступала через прозрачные трубки в самое сердце аппарата, откуда она выбрасывалась бурной рекой ярко-алой крови с другой стороны. Обновленная кровь дышала энергией, словно полыхающий огонь, пронизывая своим теплом вены Луки, будто неумолимое пламя.
Этот красный поток поступал Луке в ногу и поднимался дальше по телу, возвращая цвет жизни его мертвенно-бледному лицу. Истерика сердечного монитора сменилась ровным высоким тоном, когда уровень кислорода в его крови впервые за неделю поднялся до нормы. Мы начали замедлять подачу лекарств, поддерживающих жизнь Луки, и через несколько минут все шприцевые насосы можно было полностью выключить. Это был момент между прошлым и будущим. Момент, который мы называем жизнью. Волшебство. Команда начала готовиться к транспортировке Луки, все еще подключенного к аппарату, в Лондон.
В те годы пандемии Лука стал счастливым несчастливчиком. Многие не успевали вовремя получить подобное лечение, и команде специалистов часто приходилось отвечать отказом на звонки с просьбой о помощи, поступающие со всей страны. Я привожу историю Луки, потому что он стал исключением, но и не забываю других пациентов, старых и молодых, которые не выжили. Хотя многие из нас разговаривают с умершими, мне они отвечают только в снах; идут годы, и их становится все больше. Возможно, или даже наверняка, именно поэтому я почувствовал необходимость изменить собственную жизнь.
Через год после того как я вылечил Луку, мой друг и коллега Джек Перри-Джонс запустил проект, в рамках которого за каждого пациента, попавшего в нашу больницу во время пандемии, высаживали дерево. Для многих погибших это было одновременно данью памяти и символом надежды на новую жизнь. Одним ветреным днем мы с моей младшей дочерью отправились помогать сажать эти деревья в живописном городке, уютно разместившемся в красивой долине Уск. Мы посадили по одному дереву на каждого пациента, о котором заботились в течение последнего года, и на каждого сотрудника, работавшего без устали. Таким трогательным способом мы почтили их память и борьбу, а также установили осязаемую связь с целебной силой природы.
На этот проект Джека вдохновила книга Виктора Э. Франкла «Человек в поисках смысла». Франкл, австрийский невролог и психиатр, переживший Холокост, знал, о чем говорил, когда утверждал, что всем нам в жизни необходим смысл. Именно благодаря этому он смог пережить ужасы концентрационного лагеря. Для Луки смысл жизни заключался в отношениях с его женой и дочерью. Для других он кроется в работе или духовности и религии, возможно, в личностном росте или во вкладе в общество, а кто-то находит смысл в творчестве и самовыражении, опыте и приключениях или даже в наследии.
Джек понял: пациенты, у которых есть ради чего жить, чаще всего лучше восстанавливаются после реанимации.
В период пандемии смысл и надежда исчезали из жизни и смерти людей. Джек обратился в благотворительную организацию Stump Up For Trees, так как подумал, что посадка деревьев поможет придать смысл и почтить память пациентов и нашего персонала, а также компенсировать часть углеродного следа, оставленного нашим отделением интенсивной терапии.
Теперь на валлийском склоне растет роща из 1400 местных деревьев: лещины, дикой вишни, терна, каштана, дуба и боярышника. «Нам нужен мир, в котором стоит жить, и природа с ее разнообразием помогает придать нашему существованию ценность», – сказал мне Джек в тот ветреный день. Отделение интенсивной терапии – это жизнь на пределе, неразрешимые проблемы, постоянный водоворот напряженности и стресса. Приятно замедлиться в окружении зелени и осознать, что посаженным деревьям потребуются десятилетия, а не секунды, чтобы вырасти. Это было нечто большее, чем просто посадка деревьев: это была трогательная дань памяти тем, кого мы потеряли, а также терапевтический процесс для тех, кто остался.
Посадка деревьев издавна ассоциируется с пользой для физического и психического здоровья. Я познакомился с замечательным Джеймсом Вонгом – британским этноботаником с валлийскими и малазийскими корнями, который обучался в лондонских Королевских ботанических садах Кью. Мы с ним участвовали в панельной дискуссии на фестивале в Хэй-он-Уай – это яркий фестиваль литературы и искусств, который превращает этот город в оживленный творческо-мыслительный центр. Это десятидневное мероприятие, которое часто называют «Вудстоком ума»[6], начинается в конце мая и привлекает писателей, мыслителей и любителей книг со всего мира.
Мы с Джеймсом вместе участвовали в прямом эфире комедийной радиопередачи BBC, где гости спорили о том, что является «лучшим лекарством» в мире. Я утверждал, что животные являются самым мощным двигателем медицинского прогресса, после того как написал книгу «Одна медицина», в которой исследовал глубокие связи между здоровьем человека и разных животных. Я был убежден в своей победе не в последнюю очередь потому, что вооружился фактами, вроде того, что у самок кенгуру три влагалища, а пенис кита называют «Пинк Флойд».
Джеймс же выступил с блестящими альтернативными аргументами, покорил публику и унес домой трофей. Он показал, как природа играет решающую роль в нашем эмоциональном и физическом благополучии. По его словам, садоводство является лучшим лекарством для человека. Зеленое окружение помогает снизить уровень стресса, понизить кровяное давление и улучшить общее настроение. Эта связь с природой особенно важна в кризисные времена, такие как пандемия, когда многие люди обращаются к зеленым насаждениям в поисках утешения и восстановления сил, как это сделали мы, сажая деревья. Возможно, причина, по которой я был так счастлив в тот день на фестивале, заключалась не в книгах, которые меня окружали, не в зеленой комнате, заполненной моими любимыми знаменитостями из мира литературы, и даже не в мороженом по сильно завышенным ценам. Я был счастлив, утверждал Джеймс, потому что мы находились в сердце пышной природы Центрального Уэльса, где трава действительно зеленее.
Даже человеческий глаз в ходе эволюции научился различать гораздо больше оттенков зеленого, чем любого другого цвета. Эта эволюционная особенность позволяла нашим предкам отличать ядовитые растения от съедобных, а теперь она усиливает наше восприятие природного мира. Джеймс поделился результатами увлекательного исследования, в ходе которого организаторы замеряли уровень стресса участников, пока те бегали на беговых дорожках и смотрели на разные картинки. Те, кому показывали зеленые пейзажи, утверждали, что упражнение дается им легче; они лучше себя чувствовали и демонстрировали более высокую самооценку, чем те, кто смотрел на черно-белые картинки и изображения, полученные с помощью красного фильтра. Это показывает, как сильно зеленые пространства каким-то образом влияют на наше восприятие и настроение.
Неудивительно, что общественные сады сильно помогают бороться с одиночеством и изоляцией – ключевыми факторами проблем с психическим здоровьем. Занятия садоводством даже интровертов побуждают к социальному взаимодействию. Конечно, целительная сила природы для каждого своя. Главное – найти свой собственный, глубоко личный контакт с ней, будь то через пышный сад или простое растение на подоконнике, или же, как для меня и моей дочери, через посадку деревьев в память о том, что мы потеряли, и для того, чтобы думать о надежде на будущее и планировать торт на ее следующий день рождения, к которому я надеюсь успеть домой вовремя.
Итак, хотя Джеймс и одержал надо мной победу, мое поражение стоило того, чтобы я понял: время, проведенное за созданием нового леса, было чем-то большим, чем просто посадка деревьев. Это было исцеляющее путешествие. Сам процесс посадки, ощущение почвы под ногами и совместная работа с другими людьми, разделявшими нашу скорбь и надежду, имели глубокий терапевтический эффект. Посаженные нами деревья станут свидетельством стойкости и восстановления, предлагая умиротворенное место для размышлений в этой и следующей жизни. По мере своего роста на протяжении десятилетий и поколений они также будут способствовать улучшению окружающей среды, поддерживая местные экосистемы и очищая воздух. Эта инициатива подчеркивает двойную пользу таких проектов: дань памяти тем, кого мы потеряли, и одновременное укрепление психического и экологического здоровья.
Кроме того, эта инициатива согласуется с более широкими выводами о том, что городские зеленые насаждения способны значительно улучшить здоровье населения. Исследования показывают, что увеличение площади лесного покрова в городских районах коррелирует со снижением уровня стресса и уровня преступности и улучшением общего психического здоровья. Этот проект в Уэльсе – шаг на пути к созданию более устойчивого и благоприятного для психического здоровья сообщества. В конце концов ветреный день, проведенный с дочерью за посадкой деревьев, стал днем обретения связи: с природой, друг с другом и с памятью о тех, кого мы потеряли. Я осознал, что обсуждать с коллегами сложные темы из тех мрачных дней и ночей COVID-пандемии было гораздо легче, гораздо менее устрашающе, потому что мы не смотрели друг другу в лицо. Я не видел их глаз, а они не видели моих. Движение и окружающая обстановка создавали успокаивающий фон, благодаря которому было проще открыться. Это напомнило нам, что горе может порождать рост, а потери – новую жизнь.
Мы хотели дать нашему лесу название, которое бы глубоко резонировало с его целью и духом. Чтобы отдать дань уважения нашему наследию и местному сообществу, было принято решение выбрать название на валлийском языке. Мы решили, что название должно отражать память, мир и благодарность, которые мы хотели выразить через этот лес. После долгих раздумий мы сузили выбор до четырех названий: Coed Cofio (Деревья памяти), Llecyn Llonydd (Мирное место), Dail Diolch (Листья благодарности) и окончательного победителя – Gwreiddiau Gobaith (Корни надежды). Талантливый местный столяр Мик, страдавший от постковидного синдрома, вырезал скамейку из местного бука и каштана. Она гордо возвышается на вершине участка, откуда открывается вид на растущий лес. Недавно я сидел там, рядом с табличкой, переведенной на многие языки, на которых говорят наши сотрудники, включая испанский, урду, польский и португальский. «Наряду с биологическим разнообразием этого леса для нас так же важно и людское разнообразие», – сказал мне Джек, когда я сидел и смотрел на табличку с названием.
Некоторых пациентов или их родных забыть невозможно. Наверное, это прежде всего те, кто в тот момент напоминает о твоих близких. Когда моей дочери было три года, я ухаживал за трехлетней девочкой, которая не выжила после пожара. В неделю, когда умерла тетя Уин, я сообщил печальные новости семье, проживавшей в той же деревне, на соседней улице с Уин. У меня частенько возникает желание узнать, что произошло в их жизни после этого.
Уже минул месяц, как Луку доставили в Лондон, и через наше отделение интенсивной терапии прошли сотни других пациентов. Я часто думал о Луке, его жене и дочери. Он стал одним из тех, кого мы, медработники, носим в своем сердце. Я все собирался позвонить в Лондон, чтобы узнать, как дела у Луки, выжил ли он, однако нескончаемый поток пациентов, пандемия и моя собственная жизнь все время вставали у меня на пути. А может быть, я просто не хотел знать ответа. Многие говорят, что их убивает не отчаяние, а невыносимая надежда. Я не согласен. Для меня в неопределенности есть своя сила, потому что неопределенность подразумевает надежду.
Я до сих пор помню, как впервые признался в любви. Я вырос в любящей валлийской семье, где слышал эти три слова бесчисленное множество раз. Но сказать их самому впервые – уникальное событие. Ты пытаешься выбрать подходящий момент, но иногда слова вырываются неожиданно, заставая врасплох и тебя, и их адресата.
Если «Я люблю тебя» – три самых важных слова в жизни, то «Я не знаю» – три самых важных слова в медицине. Несмотря на всю их важность, используются они слишком редко. Их сила заключается в признании того, что врачи не знают и попросту не могут знать всего. Впервые я признался в своей неуверенности семье пациента после его смерти от сепсиса. Будучи врачом отделения интенсивной терапии, окруженным современными аппаратами для диагностики и сканирования, я все равно не мог ответить на самый простой и важный вопрос его близких. Пытаясь осознать случившееся, его мать спросила: «Почему он? Почему он умер?»
В медицине часто приходится сталкиваться с неизвестностью. Пациенты и их семьи то и дело просят нас предсказать будущее, спрашивая: «Она выживет?» или «Когда я смогу уйти домой?» Подобно квалифицированным метеорологам, мы, врачи, сочетаем науку, историю и интуицию, чтобы оценить вероятность, которая, как мы надеемся, совпадет с реальностью.
Возьмем, к примеру, прогноз погоды, который предсказывает 90%-ю вероятность дождя. Если небо остается ясным, прогноз не был ошибочным – просто правдивыми оказались оставшиеся десять процентов. Открытость в отношении неопределенности способствует пониманию: 90%-я вероятность дождя может побудить вас взять с собой зонтик, однако ответ «Я не знаю» дает начало более глубокому и детальному разговору.
Сказать «Я не знаю», глядя пациенту или его родственнику в глаза – задача не из простых. Эти слова даются тяжело. Трудно признать пределы своих знаний, а иногда это означает намек на ограниченность медицины в целом.
Пациенты и их семьи часто ожидают от врачей однозначных ответов, полагая, что современная медицина может их вылечить. Они удивляются, когда это оказывается нам не под силу.
Эти слова также несут в себе риск. Когда стоишь на твердом фундаменте разума, неопределенность может его подорвать. Можно запнуться, оступиться и потерять хватку. Признавшись в своем незнании, врач может почувствовать себя дезориентированным и впасть в глубокий самоанализ.
Вместе с тем эти слова обладают огромной силой: силой надежды, предполагающей шанс на выздоровление. Они также вдохновляют на поиски лучшего понимания неизвестного. Даже когда надежда угасает, а вопросы остаются без ответов, честность по отношению к себе и тем, кто вам дорог, сама по себе представляет ценность – хотя я не совсем в этом уверен. Я не знаю.
Вскоре мне больше не нужно было гадать. В конце очередного напряженного пятничного дня в мою палату завезли нового пациента. Его доставили на скорой, он выглядел истощенным и слабым, но дышал самостоятельно. «Неудачное время, – подумал я, – новый пациент под конец рабочего дня. Очередной день, когда я вернусь домой поздно». Однако мельком увидев затылок пациента по пути на пересменку, я не поверил своим глазам. Это был Лука. Он вернулся из Лондона. Вернулся с того света. Даже сейчас, когда я пишу эти слова, на моих губах появляется улыбка.
Лука был полностью отключен от аппаратов жизнеобеспечения, его глаза были открыты, он оглядывался по сторонам, пытаясь понять, кто он и где находится. Пытаясь рассказать мне о своих безумных снах, в первом из которых он был окружен безжизненными манекенами, а в другом его кусали осы, он постоянно переключался с английского на итальянский. Но самое страшное воспоминание вовсе не было бредом или галлюцинацией. Это был вид Биг-Бена в окне машины, когда его везли обратно в Кардифф, а он не мог понять, как вообще оказался в Лондоне и что произошло.
Лука не зря испугался знаменитой часовой башни. Официально она называется Элизабет-Тауэр и находится рядом с резиденцией правительства, которая во время пандемии была самым опасным местом в Великобритании. Не для тех, кто находился внутри, занимаясь политическими интригами и привилегиями, а для всей нации, пострадавшей от целой череды неудачных решений и некомпетентного руководства. Лука показал мне последнее сообщение на своем телефоне, отправленное месяц назад: «Завтра я не выйду на работу». В отличие от сообщений политиков, оно не было удалено[7].
Обосновавшись в своем новом временном доме в больнице Кардиффа, Лука связался со своей женой Арией; их роман снова превратился в отношения на расстоянии, как это было много лет назад. На этот раз их разделял не океан, а ограничения, связанные с пандемией, из-за которых двери больницы были закрыты для родственников. Лука разговаривал с Арией по видеосвязи на итальянском и сказал ей, что теперь он гораздо ближе к дому. Когда разговор подходил к концу, я попросил Луку передать мне трубку. Я хотел поговорить с Арией – возможно, из эгоистичных соображений, – чтобы помочь ей и себе понять эту историю. На этот раз наш диалог сложился куда лучше прошлого. Она снова плакала, но теперь по совершенно иной причине. После разговора с Арией я снова пролистал старые медицинские записи Луки, лежавшие у меня на коленях, и нашел страницу месячной давности, где все еще было видно размазанное моими слезами слово «надежда». Я задался вопросом: я пишу для того, чтобы общаться, или для того, чтобы сохранить память? Я открыл чистую страницу и написал:
Привет, Лука. Сегодня я снова разговаривал с твоей женой Арией. Я сказал, как рад, что ты вернулся из Лондона после лечения, которое спасло тебе жизнь. Болезнь отступила, и тебе больше можно не бояться смерти. Впереди еще долгий и извилистый путь к выздоровлению, но сегодня ты вернул себе жизнь, твоя жена вернула своего мужа, дочь – отца, а я вернул себе надежду.
Я едва узнал Луку, когда он подъехал на велосипеде к деревянному настилу кафе, располагавшемуся над водой, где мы встретились. Прошло почти пять лет с тех пор, как он чуть не умер. Мы поболтали о погоде, заказали кофе, поспорили, кто будет платить. А потом проговорили несколько часов.
«Моя жизнь теперь другая, – сказал Лука. – Совсем. Даже лучше. Я рад, что это случилось».
Жизнь до ковида казалась ему сном. Он был пассажиром в поезде своей жизни, а сцены из реальности мелькали перед его глазами, как мои слова, размытые слезами. Столкновение Луки со смертью, тяжелый период восстановления и воссоединение с семьей привели к тому, что теперь он жил настоящим. Он вылез из окна поезда и прыгнул в свою жизнь. Лука остро осознал, что он жив.
«Я очнулся», – улыбнулся он.
Выздоровление шло медленно: в мае его выписали домой, но на работу он вернулся только в октябре. Но и эта сфера жизни тоже не была прежней.
«Я по-прежнему работаю фармацевтом и люблю это дело. Но самая важная работа для меня теперь – это работа над собой».
Для меня это совершенно новый взгляд. Я понял, что в жизни всегда будет больше дел, чем позволяет время. Вся записанная история человечества умещается всего в шестьдесят столетних жизней, что ясно показывает, насколько короток наш век и как многое мы просто не успеем. Каждый отдельный человек на самом деле не так уж и важен.
Вместо того чтобы оставлять след во вселенной, как утверждает Беркман в конце своей книги, более важно «внести свой небольшой вклад в улучшение окружающей среды, своего района или политической культуры».
Меня поразило, что из 4000 недель моей жизни 1800 будут посвящены работе. Тысяча восемьсот недель работы. Осознание того, что всю карьеру можно свести к этой простой цифре, помогает перейти от прошлого года к следующему с совершенно иным взглядом на свое отношение ко времени, к людям и к самому себе. Не все, что нас тяготит, нужно нести на своих плечах.
Позвольте хорошим дням дарить вам радость, а тяжелым – опыт этой короткой жизни и еще более короткой карьеры. Настоящая ценность любой стратегии тайм-менеджмента заключается в умении пренебрегать тем, что не имеет настоящего значения.
Лука это понял. Вернувшись домой из больницы, он начал поглощать книги. «Первой книгой, которую я прочитал по возвращении домой, была ваша – „Реанимация“»[8]. Моя первая книга, «Реанимация: истории на грани жизни и смерти», опубликованная незадолго до пандемии, приоткрыла завесу больничной жизни и раскрыла мои профессиональные и личные истории из мира интенсивной терапии, где на карту поставлены жизни людей. Для Луки читать мои слова было непросто, ведь он сам прошел через многое из того, о чем я писал – и через жизнь, и через смерть. Но ему было необходимо осмыслить, чтó пережили его тело и разум. Его рассказ за чашкой кофе по-настоящему тронул меня. Я старался не показать этого. Я никогда не думал, что слова, написанные мной много лет назад после встречи с моими прошлыми пациентами, однажды будут иметь такое значение для моих будущих пациентов. Я достал из сумки смятый лист – это была ксерокопия моих медицинских записей о состоянии Луки. Мне показалось правильным прочитать Луке слова, которые я написал ему, когда он был слишком болен, чтобы их услышать. В конце концов я хотел писать для пациентов, а не о них.
«Спасибо, что записали мою историю», – сказал он, прочитав все от начала до конца.
Я смотрел на белую церковь вдалеке, которая напомнила мне о другом рассказчике, улучшившем жизнь миллионов людей, включая моих собственных детей, благодаря своим историям. Один из моих любимых вопросов к начинающим врачам во время обходов – о связи между Кардиффом, «Большим и Добрым Великаном» и реаниматологией. К удивлению, немногие знают, что Лиандафф – соборный квартал в миле от наших палат – был домом для всемирно известного детского писателя Роальда Даля[9]. Он родился в Кардиффе и был крещен в норвежской церкви в Кардиффском заливе, где мы встретились с Лукой. Но наследие Даля выходит далеко за рамки его литературных достижений. Жизнь, полная личных трагедий, стимулировала его вклад в медицинскую науку, который часто остается незамеченным.
Жизнь Роальда Даля, хотя и благополучная с материальной точки зрения, с ранних лет перемежалась тяжелыми испытаниями. Когда ему было три года, его сестра умерла от сепсиса, вызванного разрывом аппендикса. Во время Второй мировой войны Даля едва не унесла смерть, когда его биплан Gloster Gladiator разбился в египетской пустыне, в результате чего он получил перелом носа, черепно-мозговую травму и сотрясение мозга. Пятилетие 1960–1965 годов стало особенно тяжелым. Его трехмесячный сын Тео получил черепно-мозговую травму, после того как его сбило такси в Нью-Йорке. Затем, в 1962 году, вспышка кори унесла жизнь его 7-летней дочери Оливии, после того как вирус распространился на ее мозг, вызвав энцефалит. К его бедам добавилось еще и то, что его жена, актриса Патриция Нил, перенесла тяжелый инсульт, будучи беременной их пятым ребенком.
Даль справлялся с каждым кризисом с удивительной решимостью. Чтобы помочь своему сыну с гидроцефалией – заболеванием, при котором в мозге скапливается жидкость – Даль обратился к специалисту по гидравлическим системам Стэнли Уэйду и нейрохирургу Кеннету Тиллу, и вместе они разработали клапан Уэйда – Даля – Тилла – устройство, значительно улучшившее лечение гидроцефалии, предотвращая закупорку путей оттока жидкости из мозга. Это изобретение по-прежнему помогает пациентам во всем мире.
Смерть дочери глубоко потрясла Даля и побудила его стать страстным сторонником вакцинации. Книга «Большой и Добрый Великан», посвященная Оливии, была опубликована через четырнадцать лет после внедрения вакцины от кори, которая могла бы спасти ей жизнь. В 1986 году Даль написал искреннее письмо, призывающее к повсеместной вакцинации, которое до сих пор используется в кампаниях по охране общественного здоровья для подчеркивания важности иммунизации.
Стремление Даля повлиять на медицинский прогресс на этом не закончилось. Недовольный ненадлежащим уходом за женой после инсульта, он разработал интенсивную программу реабилитации, которая сыграла решающую роль в ее выздоровлении. Патриция Нил не только смогла восстановить речь и двигательную активность, но и вернулась к актерской карьере, получив номинацию на «Оскар» через три года после инсульта. Их инновационный подход к реабилитации после инсульта заложил основу для современных методов и способствовал созданию Ассоциации по борьбе с инсультом.
История Роальда Даля напоминает нам, что писатель может изменить мир не только словами, но и своими действиями. Его медицинские инновации, порожденные личной трагедией, продолжают спасать и улучшать жизни людей, показывая, насколько сильное влияние может оказать один человек в самых разных областях.
Осмыслив произошедшее с ним, Лука начал планировать свой дальнейший жизненный путь.
«Когда я понял, что произошло, я захотел стать лучше. Лучше, чем раньше».
Дочитав мою книгу, Лука продолжил формировать свой литературный вкус. Он купил бесконечное количество книг по самопомощи, саморазвитию и самосовершенствованию.
Книги изменили не только внутренний голос Луки, сделав его менее застенчивым и более готовым высказывать свое мнение, но и начали преобразовывать его тело. Просыпаться в 5 утра, чтобы заняться спортом, – это теперь его новая суперспособность, позволяющая преодолеть временные ограничения, связанные с ролью вечно занятого отца не только Софии, но теперь и их второй дочери, Грации.
Именно слова помогли ему достичь этих успехов. Слова имеют силу.
После разговора с Джеймсом Вонгом на фестивале о силе природы я встретил другого участника дискуссии – профессора Нила Фруда. Будучи клиническим психологом, увлеченным книгами, он разработал «библиотерапию» – мощный инструмент в лечении психических заболеваний. Этот инновационный подход использует преобразующую силу литературы, чтобы утешить и направить тех, кто страдает от психологических проблем.
Фруд не первым преобразовал силу книг в физическую реальность. Мексиканский архитектор Хорхе Мендес Блейк наглядно показал силу книги с помощью своего инсталляционного проекта «Замок» в 2007 году. На первый взгляд он напоминает обычную кирпичную стену. При ближайшем рассмотрении в середине 75-футовой конструкции виден тонкий изогнутый выступ. Если посмотреть вниз от арочного верха, то можно увидеть, что причиной этого искажения является одна-единственная книга, помещенная у основания стены. В фундаменте без раствора между основанием и первым слоем кирпичей застряла копия романа Франца Кафки «Замок».
Благодаря своему архитектурному образованию и любви к книгам, Блейк отдает дань уважения Кафке, поместив его роман у основания и деформировав монументальную конструкцию из красного кирпича.
Слова действительно имеют силу. Это тем более трогательно, так как Кафка писал только для себя и никогда не собирался публиковать свои произведения: «Замок» увидел свет после смерти автора благодаря его другу.
Скульптура Блейка раскрывает силу одной книги, показывая, как небольшие идеи могут оказывать огромное влияние, даже если произносятся тихо и робко. Зачастую самому тихому человеку в комнате есть что сказать больше всех остальных.
Фруд использовал книги по-другому – не в качестве предмета искусства, а для практической помощи своим пациентам. Его проект «Книги по рецепту» революционизировал подход специалистов в области психического здоровья к лечению. Эта поддерживаемая правительством программа, в рамках которой врачи могут назначать книги по самопомощи вместо таблеток, основана на обширных исследованиях и клиническом опыте Фруда. Она по-прежнему обеспечивает доступное и недорогое лечение. Пациенты могут погрузиться в повествования и советы, которые резонируют с их опытом, получая практические стратегии для лечения таких состояний, как депрессия, тревога и стресс. Книги не менее эффективны, чем дорогостоящие лекарства, при заболеваниях в легкой и средней форме, однако не несут никаких побочных эффектов.
Я только что вернулся из ежегодной семейной поездки на литературный фестиваль в Хэй-он-Уай. Эта традиция началась, когда моя дочь увлеклась книгой Джулии Дональдсон «Груффало»[10], но с течением времени ее вкусы изменились, и теперь она интересуется темами любви, секса и убийств, характерными для молодежной литературы.
Так же традиционны, как и сама поездка, были сопровождавшие ее дожди, заставлявшие нас бежать под шезлонги, где мы ели, читали и где я начал писать эту книгу. Я был окружен словами: словами надежды на будущее, просьбами о помощи из зон военных конфликтов, словами, ищущими понимания, и словами, вызывающими улыбки. Эти слова были написаны и произнесены на более чем 800 мероприятиях за одиннадцать дней 700 людьми: от Бонни Тайлер до Терезы Мэй. К счастью, обошлось без танцев. Были проданы тысячи книг, и триста тысяч посетителей читали миллионы слов каждый день.
Однако все эти цифры меркнут по сравнению с тем, что происходит за один обычный день в моей больнице.
Каждый день в моем отделении приемов пациентов происходит больше, чем мероприятий на этом фестивале, осмотров – больше, чем выступлений, и о пациентах пишется больше слов, чем посетители, вроде меня, сидящие на шезлонгах, способны прочитать. Только вот медицина часто забывает о силе простых слов, отвлекаясь на важность навыков устного общения, тренингов с симуляциями реальных ситуаций и лекций о влиянии человеческого фактора. Конечно, все это важно, однако давайте не будем забывать о миллионах написанных слов, которые каждый день затрагивают наших пациентов и персонал.
Ранее я сотрудничал с валлийским художником Натаном Уайбурном, чтобы показать вредное влияние слов ненависти на медицинский персонал. В его художественной инсталляции Words Bruise (Слова, оставляющие синяки) покрасневшее лицо медицинского работника образовано из сотен негативных слов и фраз, отправленных через социальные сети. При этом те же самые сотрудники, в защиту которых направлена инсталляция, часто используют в своей повседневной работе фразы, которыми неосознанно ранят пациентов.
К сожалению, в медицинских записях часто встречаются такие привычные выражения, как «прикованный к дому», «занимающий койку» и «жалующийся на», а не «страдающий от». Хуже всего, пожалуй, «плохой анамнез», то есть пациенты, которые не могут четко описать свою историю болезни. Мы забываем, что врачи, проучившиеся в университете шесть лет и проработавшие долгие годы, зачастую сами с трудом могут пересказать историю болезни, и будто ожидаем, что пациенты будут нас консультировать, пока борются за свою жизнь.
Мой личный заклятый враг, которого я готов «убить» – прямо как в сюжете новой книги моей дочери, – это понятие «потолок лечения». Во-первых, медицинская помощь не должна иметь ограничения, даже если возможности по лечению ограничены. Но больше всего меня раздражает идея иерархической лестницы медицинского вмешательства: будто бы более простые методы лечения чем-то уступают «передовым» и лучшие средства находятся на вершине лестницы, до которой не каждый пациент может дотянуться финансово.
На самом же деле для многих моих пациентов достаточно небольшого количества лекарств и подключения к нескольким аппаратам, а не ко всем сразу. Тщательно взвесив наши пожелания и то, что будет оптимально для пациента, мы часто приходим к выводу: больше не значит лучше, скорее наоборот. Как видите, фраза «потолок лечения» не только неуместна и бесчувственна, но и формирует неверные представления об оказании медицинской помощи.
Письмо тете Уин было не первым моим посланием. Когда пандемия COVID охватила мир, я постоянно слышал в СМИ такие высказывания: «Не волнуйтесь, вирус затронет только пожилых, слабых и уязвимых». Эти люди – ядро нашего общества. Они – мои пациенты, друзья и близкие. Разве я не должен о них беспокоиться? Мы что, должны просто о них забыть?
Вернувшись домой из больницы после долгого тревожного совещания по планированию мер реагирования на пандемию в отделении реанимации, я опустился на старый кожаный диван в заваленной вещами гостевой комнате нашего дома, которая служит кладовкой для лишних стульев и старых фотоальбомов. Глядя в окно на темное небо, я думал о брате моей жены, передвигающемся на инвалидной коляске, затем о своих друзьях, больных раком, и о родителях, чей возраст уже превысил среднюю продолжительность жизни. Я хотел сказать им что-нибудь о том, что может принести будущее. Я достал ноутбук, быстро набрал текст, делая множество ошибок, но не останавливаясь, чтобы их поправить. За несколько минут я написал им письмо, не отрывая пальцев от клавиатуры. Слова лились из меня рекой, потому что были правдивы, просты и искренни. Перед сном я отправил это письмо своему шурину, родителям и друзьям в виде текстового сообщения.
На следующее утро я проснулся от бесконечного потока звонков, сообщений и уведомлений. Мое письмо, адресованное лишь узкому кругу, попало на глаза бесчисленному количеству людей. Представители СМИ столпились у моего порога, и в течение недели мое открытое письмо пациентам во время пандемии прочитали более полумиллиона человек по всему миру, а после показа по телевидению его просмотрели три миллиона раз. Если плохие слова ранят, то хорошие исцеляют.
Привожу текст своего послания:
«Пожилым, слабым, уязвимым и страдающим от серьезных сопутствующих заболеваний,
Мы не забыли о вас.
Должно быть, вам очень тяжело слушать бесконечные новости, заканчивающиеся словами: „Не волнуйтесь, эта болезнь в основном затрагивает пожилых, слабых, уязвимых или страдающих серьезными сопутствующими заболеваниями“. А что, если это вы?
Мы, врачи отделения интенсивной терапии, стремимся решать проблемы, которые можно решить. Тем не менее мы часто сталкиваемся с пациентами, проблемы которых нерешаемы. По мере распространения этого вируса мы будем встречать их все больше. Современное оборудование, эффективные лекарства и талантливый персонал не способны справиться со всеми болезнями этого мира. Все, что они могут сделать, – это дать нам время: время на определение диагноза, время на лечение и время на поправку. Иногда мы сразу понимаем суть проблемы и знаем, что эффективного лечения для нее нет. И тогда оборудование мало что может предложить, а реанимация не может спасти. Но надежда не потеряна. Мы не забыли о вас.
Как бы ни было трудно, мы будем честны. Мы будем продолжать использовать все методы лечения, которые могут помочь вам и вернуть к нормальной жизни. Мы будем использовать кислород, вводить в вены растворы, антибиотики – все, что может помочь. Но мы не будем использовать то, что не поможет. Мы не будем использовать аппараты, способные нанести вред. Мы не будем сдавливать вам грудь, если ваше сердце перестанет биться. Потому что это не поможет. Это не вернет вас к прежней жизни.
И если этого недостаточно, мы будем сидеть с вами и вашей семьей. Мы будем откровенны, будем держать вас за руку, будем рядом. Возможно, мы не сможем вас вылечить, но, что самое важное, мы будем и дальше о вас заботиться. Мы о вас не забыли.
После того как мы с Лукой проговорили несколько часов, я задал ему последний вопрос: «Что бы ты сказал старой версии себя, еще не попавшей в реанимацию?»
«Я бы сказал две вещи. Во-первых, живи настоящим. Жизнь порой бьет под дых настолько неожиданно, что ты не сразу можешь осознать, что происходит. Изменения приходят внезапно, без предупреждения».
Жить настоящим не означает брать на себя все проблемы мира, скорее, следовать принципу «не моя битва». Присутствие в настоящем позволяет твердо стоять на земле, даже если она полна трещин.
«Во-вторых, я бы посоветовал выбирать слова, которые говоришь и читаешь, так же тщательно, как рассчитывать лекарства на работе. Слова важны, особенно те, что мы говорим сами себе».
Я по-прежнему пишу то, что мне трудно высказать вслух, но что важно для других. Мне повезло – я могу делать это через свои книги. Но писать может и должен каждый. Главное – начать. Принимайте слова и позвольте им изменить вас. В моем медицинском мире, одержимом наукой и технологиями, важно помнить, что в глубине души мы все сотканы из историй. Если разрезать меня пополам, помимо органов и крови я буду наполнен словами. Так же как и вы.