Я перевожу взгляд с него на клиента. Я могла бы попытаться уговорить их. Я могла бы даже уйти. Но после того, как женщины в клинике доктора Брайант проявили такое искреннее дружелюбие, эти ребята представляют собой освежающую перемену, и я готова повеселиться.

Я отскакиваю назад, хватаю чашку с чаем и швыряю её в посетителя. Чай заливает его, стол и книгу. Он аж запинается и приближается ко мне, но, заметив выражение моего лица, передумывает и, развернувшись, практически выбегает за дверь.

Я гаденько улыбаюсь.

— Один готов. Остался ещё один.

Владелец достаёт телефон и набирает что-то, нажимая «Отправить», прежде чем я успеваю броситься к нему.

— Ненадолго, — ворчит он. — Я слышал, вы вчера здесь ошивались. У меня есть несколько друзей, которые будут рады познакомиться с вами.

Я хлопаю в ладоши.

— Ой, божечки. Они такие же красивые и обаятельные, как вы?

Он рычит, но не пытается сразиться со мной и отворачивается. Вместо того чтобы выбежать из магазина, он скрывается в комнате за прилавком, захлопывая за собой дверь. Раздаётся щелчок, когда поворачивается замок. Идиот. Неужели он действительно думает, что такой хлипкий замок меня остановит?

Я перепрыгиваю через прилавок и проскакиваю мимо кассы. Одним быстрым ударом ноги я разбиваю дверь в щепки, и она распахивается. Я успеваю заметить дуло пистолета, направленное в мою сторону, прежде чем раздаётся оглушительный хлопок. Сначала я думаю, что он промахнулся, но секундой позже меня пронзает боль, распространяясь по всему боку и доходя до пищевода. Он поднимает пистолет, чтобы выстрелить ещё раз.

Однажды ему уже повезло, и я не собираюсь допустить, чтобы это повторилось. Стиснув зубы от жгучей боли в ране, я бросаюсь вперёд и вырываю пистолет у него из рук. Я направляю его на него, и он бледнеет.

— Подумать только, — говорю я напряжённым голосом, — всё, что я хотела — это задать несколько вопросов. Теперь, если я хочу выбраться отсюда живой, мне нужно выкачать из тебя всю кровь, — я корчу гримасу. — Держу пари, ты и на вкус окажешься мерзким.

— Я не подпущу тебя к себе, дьявольское отродье, — шипит он. — Я лучше умру.

Я пожимаю плечами, но тут же сожалею об этом, поскольку боль только усиливается.

— Это можно устроить, — я нажимаю на спусковой крючок, целясь ему в бедро. Он с криком падает, схватившись за ногу и скривив лицо. Он начинает корчиться и стонать. Из любопытства я подхожу ближе. Поразительная театральность из-за того, что на самом деле является всего лишь поверхностной раной.

— Больно, — визжит он. — Больно.

Маленькие огоньки начинают плясать у меня перед глазами.

— Это показывает, что ты ещё не умер, — выдавливаю я, затем хватаю его за загривок и подтягиваю вверх, чтобы дотянуться до яремной вены.

Не теряя ни секунды, я вонзаю клыки в его шею и пью. Кровь не исцелит меня мгновенно, но не даст потерять сознание. Сила, которую она мне дарит, поможет мне продержаться, даже если его маленькие друзья всё-таки решат появиться. На самом деле, он на удивление вкусный. Если бы не тот факт, что мне нужно задать ему несколько вопросов, я бы, наверное, выпила его досуха. Вместо этого я заставляю себя остановиться, пока он ещё в сознании, хотя его зрачки расширены и остекленели.

Я вытираю рот тыльной стороной ладони и пристально смотрю на него, стараясь производить максимально крутое впечатление, на которое я способна.

— У тебя тут есть камеры видеонаблюдения?

Он не отвечает. Я оглядываю маленькую комнату. Похоже, что нет, и я не заметила в кафе никаких камер. Это раздражает. Я достаю фотографию Лизы, которая лежит у меня в кармане, и машу ею перед его глазами.

— Узнаёшь её?

Кажется, он не может сфокусировать взгляд. Я хватаю его за плечо, и он вскрикивает, к нему возвращается некоторая ясность сознания.

— Я спросила, — повторяю я, — ты узнаёшь её?

Его взгляд останавливается на фотографии. Он дважды моргает, но молчит. Да, он точно знает, кто она. Я крепче сжимаю его плечо и опускаю голову так, что наши носы почти соприкасаются.

— Расскажи мне о ней.

Он задыхается.

— Пошла ты.

— Давай, — мурлычу я. — Веди себя хорошо, и я, возможно, даже передумаю тебя убивать.

Он открывает рот, чтобы заговорить, но, прежде чем он успевает это сделать, его лицо искажается. Я хмурюсь и пристально смотрю на него. Ему же не может быть настолько больно, правда? Когда я вижу пот у него на лбу, чувствую сырость даже сквозь одежду и слышу его прерывистое дыхание, я изрыгаю проклятие. Сердечный приступ. Блестяще.

Я отпускаю его, и он тяжело оседает на пол, его ноги подёргиваются. Его руки поднимаются и хватаются за его грудь. Я раздражённо качаю головой и начинаю оглядывать комнату. Небольшой письменный стол завален бумагами, большинство из которых, похоже, представляют собой старые счета и заказы на еду. Я просматриваю стопки. Там почти ничего интересного. Это раздражает.

Я опускаю взгляд на владельца кафе. Его лицо приобретает выдающийся фиолетовый оттенок. Я задаюсь вопросом, не была ли его кровь была такой вкусной именно из-за надвигающегося сердечного приступа. Через мгновение я наклоняюсь и достаю из его кармана телефон. Я запоминаю последний номер, по которому он звонил, на случай, если информация об его «друзьях» может оказаться полезной. Затем я набираю для него 999.

(британский номер службы спасения, аналог нашего 112, — прим)

— Вот видишь, — мягко говорю я ему, когда он выпучивает на меня глаза, — я не настолько уж плохая, — я бросаю телефон и выхожу. Это была пустая трата времени.

Холодный воздух на улице сменился лёгкой моросью. Переходя дорогу, я думаю, что ничто не может тягаться с Англией в мерзкой погоде. Я поднимаю воротник своей кожаной куртки не потому, что чувствую холод (это не так), но стекающая по шее вода — это ощущение не из приятных.

Я нащупываю пулевое отверстие. Я почти уверена, что этот чёртов кусок металла всё ещё бултыхается где-то внутри. По крайней мере, агония сменилась тупой, пульсирующей болью, даже несмотря на то, что моя блузка пропиталась кровью. Я ощупываю больное место. Я бы очень хотела сделать три дела из трёх и поговорить с Эдрианом Лиманом, прежде чем отправлюсь домой, но последнее, чего я хочу — это упасть в обморок по дороге. Я почти уверена, что со мной всё будет в порядке. Кровь владельца этого кафе очень помогла.

Я уже собираюсь снова двинуться в путь, когда по тихой улице с визгом проезжает машина и резко останавливается перед кафе. Ага. Это, должно быть, вышеупомянутые друзья. Я с интересом наблюдаю, как пара выскакивает из машины и вбегает внутрь. Они сжимают в руках дробовики — из тех, что могут нанести значительно больший урон, чем пистолет, который владелец направил на меня. Кем бы они ни были, они определённо настроены серьёзно.

К несчастью для них, менее чем через минуту за ними следует мчащаяся машина скорой помощи. Её красные и синие мигалки освещают улицу, поэтому я ещё дальше отступаю в тень. Я поздравляю себя с тем, что была достаточно любезна, чтобы вообще вызвать её. Её появление, возможно, поможет мне опознать двух «друзей». Никогда не помешает знать, кто твои потенциальные враги. Сейчас я не в той форме, чтобы противостоять им, но я буду в форме, как только вытащу эту чёртову пулю и наложу несколько швов.

Парамедикам не требуется много времени, чтобы вынести владельца кафе на носилках. «Друзья», очевидно, поняв, что я ушла, выходят следом. Следует много жестикуляции и громких голосов. Очевидно, увидев пистолет, который я оставила позади, парамедики вызвали полицию. Я улыбаюсь. Это мило.

Рассерженная пара направляется к своей машине, не желая задерживаться и проверять, всё ли в порядке с их приятелем. Это говорит мне о многом: либо они не так близки, как ему хотелось бы думать, либо последнее, чего они хотят — это конфронтации и неудобных вопросов со стороны представителей закона. Возможно, они уже объявлены в розыск. Моя улыбка становится шире. Это означает, что у меня есть все основания выследить их позже.

Когда тот, что ближе ко мне, пригибается, чтобы сесть на водительское сиденье, в свете мигалок скорой всё его тело становится заметным. Я не обращаю внимания на нелепый армейский камуфляж, в который он одет, и сосредотачиваюсь на татуировке у него на шее. Она не является магической и не означает никакой преданности ведьмам. Это странный символ, который удивительно похож на дерево.

Я отодвигаюсь ещё дальше и морщу нос. Несмотря на не слишком гостеприимную атмосферу кафе и имеющиеся у меня свидетельства посещения Лизы, я не думала, что это место напрямую связано с её исчезновением. Я очень, очень ошибалась. Лиза явно не такая уж паинька, какой её представляли мама и доктор Брайант. Кем бы ни были эти люди, они настроены серьёзно. Видимая татуировка на шее у кого-то из них также свидетельствует о преданности делу и продолжительности того, что здесь происходит. Интересно, почему я никогда раньше не слышала о таких людях.

Я достаю свой телефон и отправляю короткое сообщение Rogu3, сообщая ему, что мой «благодетель» хотел бы встретиться с ним и Марией завтра вечером, и прошу его пробить номерной знак машины. Думаю, это даже к лучшему, что он всё-таки появился у меня дома.

Я наблюдаю, как парамедики продолжают протестовать против ухода людей с татуировками деревьев, но, честно говоря, у них и так полно забот с сердечным приступом. Машина с визгом отъезжает почти так же быстро, как и приехала, а я остаюсь размышлять над сгущающимся сюжетом.

Когда машина скорой помощи уезжает, я тоже ухожу. Я чувствую, что нахожусь в гораздо лучшей форме, чем прошлой ночью — если не в плане здоровья, то в плане информации. Без сомнения, Эдриан Лиман будет располагать массой полезных сведений о своей бывшей девушке, которая была далеко не идеальной.

***

Хотя шторы задёрнуты, в доме Изабель горит свет. Я останавливаюсь на мгновение, чтобы прислушаться. Машина её мужа припаркована снаружи, так что он, должно быть, тоже внутри. Я ничего не слышу, так что, полагаю, в кои-то веки в их жизни всё спокойно. Я очень на это надеюсь.

К счастью, на этот раз в доме Эдриана тоже горит свет. Я звоню в дверь и жду, пока он ответит, придавая своему лицу самое вежливое, невампирское выражение.

Когда он открывает дверь, он, кажется, не удивлён, увидев меня.

— Вы Бо Блэкмен. Я слышал, вы, возможно, зайдёте поговорить со мной.

Я приветственно поигрываю пальчиками.

— Отлично. Значит, вы Эдриан?

Он кивает.

— Но вы всё равно не войдёте. Не то чтобы я вам не доверял, — поспешно добавляет он, — но…

— Но я вампир, — я пытаюсь успокоить его. — Это разумное решение, мистер Лиман. Сейчас удобное время, чтобы задать вам несколько вопросов о Лизе? — на самом деле мне без разницы, подходящее сейчас время или нет, я всё равно буду задавать вопросы, но это звучит лучше, чем сразу начинать допрос. Мой дедушка хотел бы, чтобы я сказала именно это.

— Конечно, — он дёргает себя за воротник, как будто нервничает. — Мы расстались довольно давно. Я не уверен, чем могу вам помочь.

Я улыбаюсь.

— Вы бы удивились, узнав, сколько всего скрыто в вашей голове, и насколько это может быть полезно.

Он сглатывает.

— Э-э, ладно, — я отступаю на шаг, чтобы не вторгаться в его личное пространство. Мне нужно, чтобы он почувствовал, что у него есть пространство и время обдумать свои ответы. Как только я это делаю, меня внезапно накрывает волна головокружения. Чёрт возьми. Я быстро моргаю и пытаюсь сосредоточиться. Сейчас я не чувствую боли; к сожалению, это, вероятно, не очень хороший признак. Боль напоминает мне, что я всё ещё жива. В некотором смысле жива, во всяком случае.

Эдриан Лиман выглядит встревоженным.

— С вами всё в порядке?

— Я в норме, — я отмахиваюсь от его беспокойства. — А теперь, не могли бы вы рассказать мне, как долго вы с Лизой встречались и почему расстались?

— Мы познакомились в 11 классе, — он почёсывает шею. — Ну, она училась в 11 классе, — поправляет он. — Я учился в 13 классе.

(В Англии учатся 13 лет, в 4 года ребенок идёт в подготовительный класс и шесть лет начальной школы, в 11 лет переходит в среднюю школу, в 16 лет переходит в старшую школу и в 18 заканчивает обучение. То есть, в 11 классе ребёнку около 16 лет, а в 13 классе — 18 лет, — прим)

О, школьная любовь. Блаженство. Должно быть, она была чем-то особенным, раз ученик на пороге выпуска завязал с ней отношения. Я прекрасно понимаю, что девочки взрослеют быстрее, чем мальчики, но в этом возрасте важна репутация на улице.

— И когда вы расстались? — спрашиваю я.

— Пять месяцев назад. Плюс-минус.

Судя по страдальческому выражению его лица, он мог бы назвать мне точный день. Возможно, даже точный час. Возможно, он старше её, но Эдриан Лиман определённо по-прежнему по уши влюблён в неё. Это означает, что именно она спровоцировала их разрыв.

— Почему она это сделала, Эдриан? Почему она порвала с вами?

Он переводит взгляд на меня. На мгновение мне кажется, что он собирается попытаться намекнуть, что это он порвал с ней. Он, кажется, понимает, что это бесполезно, и вздыхает, откидывая назад свои светло-каштановые волосы.

— Она сказала, что хочет больше свободы.

О, эта старая классика. Чувствуя, что это ещё не всё, я продолжаю молчать. Лучший способ заставить людей раскрыться — держать рот на замке и поощрять их самим заполнять пустоту. Эдриан Лиман не разочаровывает.

— Я ей не поверил, — говорит он наконец. — Я подумал, что, может быть, у неё появился кто-то другой. Когда я надавил на неё, она сказала, что у меня недостаточно амбиций, — он закидывает руку за спину. — Но у меня есть своё жильё и своя работа, — его губы кривятся в горькой усмешке. — Она сказала, что этого недостаточно. Что я смотрю на мир не так, как она. Кровохлёбы… — его щёки краснеют. — …Я имею в виду, вампиры пытаются захватить власть и управлять всем сами. Это её слова, не мои.