Кара

Ослепительный луч фонаря, холодный и хирургически точный, разрезает тьму и пригвождает меня к месту, застилая зрение белым пеплом — и в этот миг, липкий от адреналина, я с абсолютной, животной ясностью понимаю: меня нашли. Меня выследили. Ловушка, в которую я так беспечно заползла, захлопнулась. Сонная одурь смывается с сознания одним махом, будто кто-то дернул за трос, и на ее место хлещет ледяная, тошнотворная волна чистого ужаса, того самого, от которого, как говаривала мать, я «зеленела кожей». Этот страх опережает зрение, он проникает в кости раньше, чем я успеваю разглядеть их фигуры — лишь огромные, искаженные тени, отделяющиеся от ночного мрака, не люди, а воплощенная кара. И я всем нутром, каждой дрожащей клеткой, узнаю в них Патруль.

Они не дают опомниться, не произносят ни слова. Солдаты, чьи лица скрыты тенью, бросаются вперед, их движения отточены до бездушной эффективности. Чужие руки, грубые и неумолимые, вырывают меня из кокона спальника, швыряют на ноги, которые подкашиваются; мир кружится, не успев обрести форму. Свет фонарей бьет прямо в глаза, выжигая сетчатку, превращая всё вокруг в слепящее белое ничто. Потом — холодный, тупой укус металла на запястьях, щелчок наручников, звук окончательного пленения. Меня грубо заталкивают в зев джипа, и я падаю вперед, ударяясь лицом о грязный, маслянистый пол, впивая носом запах бензина, пота и пыли.

Сандра и Дениз, их доверчивые глупые лица, всплывают в памяти — их уверения, шепотом переданные в темноте: западная часть военной зоны безопасна. Сладкий, предательский яд их лжи теперь горчит на языке.

Они солгали.

Всегда лгут.

Ник

Его голова с глухим, влажным стуком бьется о бетонный пол, и это первый аккорд в симфонии, которую я дирижирую своими кулаками. Второй удар приходится в лицо, я чувствую, как под костяшками моих пальцев прогибается хрящ, слышу хруст, который сладок, как признание. Снова. И снова. Моя рука — это не часть тела, а отдельное существо, поршень, чья единственная цель — вбивать, дробить, стирать эту наглую усмешку в кровавую пасту. Только когда другие заключенные, их руки — щупальца страха и любопытства — вцепляются в меня и отрывают, задыхающегося, от его тела, мир обретает резкость.

Я смотрю вниз, на этого самозваного крутого парня, который теперь всего лишь трясущаяся, хлюпающая масса на полу. Кровь стекает по его разбитому носу, смешиваясь со слюной и грязью, его глаза широко раскрыты, в них плавает животный, неосмысленный ужас. Я наклоняюсь, и плевок, густой, полный презрения, падает ему на щеку. Мой голос, когда я говорю, не мой собственный — это низкое рычание, вырвавшееся из самой глубины глотки, звук, рожденный в кромешной тьме.

— Ты собираешься оставить меня в покое, чёрт возьми?

Его голова дергается в кивке, быстром, истеричном, будто её насадили на пружину, а не на позвоночник. Картина такая жалкая, что во мне вскипает новая волна ярости.

— Я тебя не услышал, — выдыхаю я, и слова обжигают губы.

— Да, — он всхлипывает, и этот звук, этот детский плач, заставляет мои губы растянуться в ухмылке. Узкой, холодной, без единой искры тепла. Мне говорили, что с этой ухмылкой я выгляжу как законченный психопат. Мне плевать. Пусть видят. Пусть боятся.

Я буду править этим проклятым местом, даже если это станет последним, что я сделаю.

Возможно, так оно и будет.