Я ловлю его образ в тот самый миг, хрупкий и вечный, как осколок стекла, вонзившийся в сознание — он заносит руку, и бутылка с бензином и тряпкой описывает в промозглом воздухе короткую, роковую дугу. Пламя, рождённое в горлышке, отбрасывает на его лицо пляшущие, адские тени, выхватывая из полумрака детали, которые должны были бы пугать, а не гипнотизировать.

Глаза его горят не отражённым пожаром, а каким-то внутренним, яростным светом, безумием чистого, неудержимого освобождения; на щеке и скуле, будто клеймо, проступают сине-чёрные разводы — чернильные пятна недавней жестокости, карта боли, нанесённая чужими кулаками.

И сквозь эту гримасу ярости, сквозь грязь и последствия борьбы, проступает чертовски откровенная, неистовая красота — не приглаженная и безмятежная, а дикая, сломанная, опасная, как сам этот акт поджога, заставляющая сердце замирать не от страха, а от какого-то тёмного, запретного узнавания.