Я не делаю глупостей. Это попросту не входит в мои обязанности. И никто не вправе заставлять их меня делать. На этом я стою достаточно крепко даже после выпитого с Багровым. Выпитого по поводу появления у него четвертого наследника. У меня-то все девки. А у него парни. Чем он жутко гордится и поэтому обожает выпивать именно со мной. И вот теперь мы с назюзюкавшимся Багровым-самым старшим сидим в скверике у памятника героям сражения на Шипке. Сидим не потому, что ветераны боев на семейном фронте, а потому, что в метро нас не пускают. Вернее, Багрова не пускают. А я при нем.

Вечереет. Багров по-прежнему пьян. А поскольку добавить нечего, то хмельное состояние он от себя далеко не отпускает. Он пьет много и часто. Я пью мало. Много пить — глупо.

Глупо напившийся Багров привалился к моему плечу и бормочет мне прямо в ухо:

— Когда я служил в Германии, то попадал из «Макарушки»… прямо в глаз!.. кра-кла-дилу…

Вот до чего можно много и часто напиться. С пьяным спорить глупо. И я мягко, но настойчиво опровергаю:

— Что за хрень ты несешь? Послушал бы себя со стороны! Ну откуда, черт тебя дери, в Германии крокодилы?

Багров отваливается на спинку скамейки, смотрит оттуда изумленно выпученными глазами, аргументирует:

— Потому и нету! Я же и говорю… Когда я служил в Германии, то попадал из «макарушки» прямо в глаз… кра-кла-дилу!

Ну и что с ним спорить? И он, довольный обретенной истиной, засыпает. А я жду, пока он проспится до состояния вхождения в метро. Долго жду. Пока совсем не темнеет. И пока к нашей скамье у героев Шипки не подходят четверо. Трое мужиков молчаливых, а одна женщина, с громадным пистолетом в руках, — лаконичная:

— Ну-с, проверим благосостояние трудящихся. И без глупостей!

А я их отродясь не делал. Но только вот у Багрова в карманах ничего, пусто, как обычно то есть. И он безмятежно спит. И есть большая вероятность, что он проснется без ущерба для здоровья и благосостояния. Лишь на мгновение приоткрывает глаза, когда его обыскивают, видит перед собой черный ствол, тянется к нему, как дите к цацке, сладостно улыбается, бормочет, дубина такая: «Макарушка…» Вновь засыпает.

А мой бумажник, свидетель трезвой и благоразумной жизни, стремительно скрывается в метро. В сопровождении всех четверых. Их туда пускают!

Я вскакиваю со скамейки, едва не роняя Багрова на асфальт. Я выбегаю на проезжую часть, наконец торможу патрульную машину, жалуюсь, указываю след, негодую…

— Так это же не наш участок, — радостно говорит старшина, узнав, что нас оставили без копейки.

— Ах, не ваш, — наливаюсь я праведным гневом. — Да вы… Да я…

— Но, но, — суровеет старшина. — Без глупостей. Давно в обезьяннике не был?

Я возвращаюсь к Багрову, остервенело трясу его. Он дрожит спросонья, выстукивает зубами:

— Когда я служил в Германии…

— Очнись, придурок! — ору я. — Нас обчистили! Денег у нас с тобой нет даже на метро! Совсем нет!

Он мутными глазками смотрит на меня в большой задумчивости. И ему все становится ясно:

— Ну, правильно. Потому и нет. Ведь я же из «Макарушки»… попадал прямо в глаз… кра-кла-дилу!