Мы едем в мой родной город на «Блаблакаре», состав случайный, имен не спрашиваем. Собрались только женщины: деловитая блондинка за рулем, которая успевала удаленно отгружать партии БАДов, девушка с ногтями-стилетами, сидевшая со мной на заднем – она все время засыпала и билась головой о стекло; спереди, на пассажирском, девчонка лет семнадцати, из ее наушников доносилось вялое техно. Попутчицы не задали мне ни одного вопроса, хотя видок у меня напрашивался минимум на дежурное «С тобой все в порядке?». Грязные волосы, черная толстовка, рукава натянуты до пальцев, невзирая на плюс двадцать семь.

Помню, как мама трепалась со всеми соседками в поездах: долго, откровенно и обо всех превратностях тяжелой бабьей доли. Раньше мне это казалось ужасно романтичным: доверить человеку всю свою жизнь, узнать о нем самому вплоть до судимостей и абортов, очиститься до пустоты, до ветра в голове, ощутить вдруг в темноте погашенного света, что эта незнакомка тебе ближе, чем кровная сестра, а потом, на утро, попрощаться вежливым «Будете в Коломне, заезжайте», навсегда разъехаться и больше не вспоминать.

Сейчас уже не принято нагружать случайных людей личными историями. Самые тяжелые – относят психотерапевтам, средней тяжести – попадают на суд к друзьям, обычно маскируемые под «зацени прикол», а какие-то – тихо бродят внутри. Я разглядывала своих попутчиц, и мне хотелось сказать: «А у меня друг позавчера умер». Причем вот именно так, как новость, будто я купила за тысячу фантастические кроссовки и готова слить адреса и промокоды. Но я не видела лиц, не считая глаз блондинки в зеркале заднего вида, поэтому не смогла бы оценить их замешательства, а значит, и продолжать разговор.

Мое безумие должно сдерживаться. Взглядами удивленными или возмущенными. Это мои тормоза, иначе вместо бурного разговора я получу пудовую тишину. Я молчала и причитала про себя, как измельчали люди и разучились милосердию.

В мае я прошла мимо девушки в приступе эпилепсии. Ей стало плохо прямо на улице. Я опаздывала, к ней уже спешили другие люди, и, уболтав совесть, проскочила к автобусу. Если смотреть на жизнь магически, то в меня попал мой же бумеранг: равнодушие за равнодушие. Ей было плохо тогда, мне – сейчас. Какое тогда было число? Шестнадцатое. То есть бумеранг долетел до меня за пятьдесят пять дней. Пятьдесят пять – это полный провал, как число. Пухлая раскоряка и абсолютная безвкусица. Интересно, если у меня сейчас пойдет пена изо рта, блондинка продолжит впаривать БАДы по стране? А семнадцатилетка вынет наушник? К девице у окна ноль вопросов, пусть отсыпается.

Оставалось сто километров, полдороги позади. Позавчера мне сказали, что Ден сгорел. Я не могла представить, что от него осталось: обугленные головешки, как в костре? Или изувеченное тело с крупными кровавыми ожогами? Мне сказали, что опознать его удалось чудом: накануне он перебивал тату с моим номером, которое успело посинеть за два года, после сеанса на ногу ему наклеили заживляющий пластырь, материал сохранил почти целым кусочек кожи. Интересно, какие цифры там остались?

Я не понимала, что значит «умер». Мы полжизни с Деном говорили о смерти, как-то для себя ее определяли, но на деле «умер» ничем не отличалось от «ушел» или «уехал». Я воспринимала это так, будто он где-то далеко и поэтому мы не сможем видеться какое-то время. До слов «никогда» и «навсегда» я тоже не могла дойти умом. Представим, что седьмого августа он не придет – ну хорошо, отъезд, расстояния, понимаю, но седьмого сентября же все в силе?

Соседка в очередной раз щелбанулась о стекло, проснулась и стала ошалело озираться, будто ее из криокамеры разморозили после десятилетней комы. Я ей шепнула: «Сейчас 3023». На это она сморщилась, будто воняло канализацией, отвернулась к окну и стала рассматривать кривые штакетники заборов. А я – делить на два номера машин впереди.

Фразу «Его больше нет» я тоже отрицала. Есть же наш диалог с числами, фотки с последней встречи, наш бар, наши приколы. Разве это не доказательства, что он есть? Как оно все может быть, если его нет?

Был еще один аргумент, за который я цеплялась, самый сомнительный и самый надежный: я физически чувствовала его присутствие. Уже пора сдаваться психиатрам? Мне говорят: человек мертв, а я просто знаю, что они не правы.

Со вчерашнего утра я не заплакала ни разу и боялась, что на похоронах не смогу скорбеть со всеми. Приличные люди убиваются, заливают все слезами, самые достойные – воют до инфаркта. А я – позор коллектива – буду стоять с сухим лицом, куда такое годится? Поэтому меня будут судить, признают виновной в бездушности и дадут два пожизненных. Интересно, за сколько до нужных областей мозга доходит осознание смерти близкого? Когда включается подача слез и горевание? В октябре, вместе с отоплением?

С другой стороны, имела ли я право на бурную скорбь? Реветь до пены на губах, до хрипоты из горла? Я же не мать ему и не мать его детей, кому нужна моя истерика? Кому важно, что он мой лучший друг? На похоронах не будет титров, которые объяснят мой приступ. Солировать в скорби должны родные. А я буду ходить и подвывать общему хору. Всем и так проблем хватает, чтобы еще и меня успокаивать.

О том, как Ден умер, я ничего не знала, с его братом я больше не говорила. Его мама опубликовала на своей стене ВК две строчки о том, что прощание состоится в десять утра, без причин и объяснений, с точкой в конце. Все, не могу больше думать, попутчицы, алло, есть вообще у вас сердце?

– Пятьдесят коробок в Норильск, десять… сейчас, подожди, сверю с табелем. Так-с, двенадцать, ДВЕ-НА-ДЦАТЬ в Челябинск! Вот эти два заказа экспресс-доставкой, остальное – обычной. Пришли мне квитанции в «Вотсап», курьера пока придержи, скоро заправка, остановлюсь и проверю все, – командовала блондинка и сама все время копошилась то в телефоне, то в сумке.

Интересно, сколько процентов ее внимания остается на вождение? Обгоняет фуру по встречке, перед бампером чужой машины сворачивает вправо, образуя третью полосу – платформа девять и три четверти для взрослых, – по встречке летит легковушка, чудом разъезжаемся. Так близко к катастрофе я не была никогда, а у меня ни испуга, ни восторга, одно равнодушие.

На заправке я зашла в ВК. «Денис Скуратов был в Сети шестого июля», а сегодня уже десятое. Впервые за три года я отправляю буквы в диалог:

Ден, они все ебнулись, думают, что ты сгорел. Ты где?

Вчерашние цифры не прочел и под последним сообщением две бледные галочки. Где тебя носит?

Въезжаем в город: завод, одноэтажные дома в сайдинге, чувствуется тренд на фисташковый – у каждого третьего такой. Ну или где-то есть склад, откуда покупают по дешевке или выносят под шумок с девизом «жизнь такая, крутимся». Проезжаем водонапорную башню посреди города: ржавая толкушка с лестницей. Видела ее на выставке знакомого художника, он жил в большом городе, а рисовал малый. В местности он «нашел геометрический ритм с крышами и проводами», перенес на холст с контурами, покрасил все в серо-голубой, получилось не чудище, как в реальности, а венец конструктивизма.

Художник подписал картину точным адресом, видимо, так хотел повысить привлекательность местечка для туристов. Я не понимала, как нужно любить этот город, чтобы выбрать для пейзажа ржавую бочку, отыскать в ней прекрасное и ввести в заблуждение непосвященных.

Вроде бы похвально: смотрит любящими глазами и преображает в красоту. Но что, если приманка сработает? Вот приедет человек в глубинку, чтобы лично увидеть знаменитость, а там безобразина на трубе, вокруг фисташковые дома, ямы, пивнушки, и мужики сморкаются в ладошку. Родной город полагается любить, возвращаться в него с благоговением, но я не находила для этого повода. На официальном сайте местной администрации есть вечный, вне зависимости от ротации мэров, раздел с неофициальным гимном, там такие строчки:

Песней гордятся, ее опубликовали на муниципальном ресурсе и поют в День города на главной площади. Авторы песни видели действительность трезво, были скромны и непритязательны в своем воображении, мол, да, не Карловы Вары, зато посмотрите, какие душевные алкаши.

Кто подпевал под «грязь» и «пьянь», видимо, находили в песне уютную градообразующую идею: с перегаром, неказистая и чумазая, но моя. Так говорят про проблемных мужей: «Да, пьяница, дебошир, бездельник, но отец, отца не выбирают». Если бы очередной законотворец-патриот с виллой в Италии протащил статью за осквернение малых городов, то я бы села.