За этой фразой последовала пауза. Озадаченные репортеры машинально оборачивались и расступались, пропуская того, кто произнес эти слова, в то время как он плавными движениями пробирался к поезду.

Это был чрезвычайно худощавый мужчина неопределенного возраста – на вид лет сорока, а то и меньше. Довольно высокий, куда выше среднего, он выглядел не таким уж рослым, поскольку сильно сутулился. На голове у него красовалась красная феска с кисточкой, что в прошлом служило признаком турецкого гражданства, но потрепанный костюм европейского покроя, белый галстук и французский акцент, с которым он выговаривал английские слова, были столь же неопределенными, как и цвет его кожи: нечто среднее между белым и коричневым.

Итак, мужчина проскользнул вперед, пригибаясь, уворачиваясь, улыбаясь налево и направо, но возбужденный взгляд его черных глазок был прикован к лицу Элен.

– Кто это сказал? – выкрикнула она, собравшись с духом.

– Я, мадемуазель, – ответил новоприбывший, возникнув прямо у нее перед носом – вернее сказать, над головой – столь внезапно, что Элен отшатнулась, непонимающе уставилась на него и в полной растерянности спросила:

– Вы… журналист из французской газеты?

– Увы, нет, – рассмеялся незнакомец, комично разводя руками. – Такой чести я не удостоен. Я всего лишь бедный ученый, скажем так, смешанных кровей. – Курьезной улыбки как не бывало. В черных глазках сверкнула отчаянная мольба, нашедшая отражение во всем сухощавом теле. Человек простер было руки к Элен, то тут же уронил их, а его голос, мягкий гипнотический бас, что разительно контрастировал с тонкостью шеи, сделался довольно высоким. – И я заклинаю вас, – продолжил человек, – не вывозить эту краденую реликвию из страны.

– Краденую реликвию?! – возопила Элен.

– Да, мадемуазель. Бронзовую лампу.

И снова Элен обвела присутствующих беспомощным взглядом. Она рассердилась так, что на глаза навернулись слезы.

– Позвольте сказать, мистер…

– Алим Бей, к вашим услугам, – подсказал незнакомец. Чуть склонив голову, кончиками пальцев он коснулся лба, а затем груди, и добавил официальным тоном: – Нахарак сайид!

– Нахарак сайид умбарак, – машинально ответила на приветствие Элен, энергично взмахнула рукой и громко продолжила: – Позвольте сказать, Алим Бей, что эта, как вы утверждаете, краденая реликвия подарена мне правительством Египта!

– Простите, – повел плечами Алим Бей, – но разве правительство было вправе ее дарить?

– По-моему, да.

– Очень жаль, – сказал Алим Бей, – но мы не сходимся во мнениях. – Он крепко сжал ладони перед грудью. – Прошу, мадемуазель, поразмыслите над этим. По-вашему, лампа – всего лишь мелочь, но я говорю, что это не так. – И, не давая Элен передышки, разразился неостановимым потоком слов: – При свете этой лампы в черной ночи верховный жрец Амона смотрел на мертвецов и плел свои чары. Тело, насильно извлеченное вами из саркофага, – пламенными жестами он изобразил хищническое осквернение могил, – тело, насильно извлеченное вами даже из деревянного пристанища, принадлежало не простому царю. О нет! Позвольте повторить, что он был верховным жрецом Амона и мастером искусств, выходящих за пределы вашего понимания. И он будет недоволен!

Пока все молчали, вы могли бы досчитать до десяти.

Алим Бей с его жестикуляцией и безумным блеском в направленном на репортеров взгляде излучал столь могучую искренность, что ухмылок на физиономиях как не бывало. Однако, услышав последнюю фразу, представители прессы не сдержали циничных воплей восхищения.

– Погодите, – вмешался человек из «Аргуса». – Вы имеете в виду… магию?

– Настоящую, реальную магию? – уточнил сотрудник «Международного обозрения», в чьих глазах засверкал живейший интерес.

– Интересно, – задумался представитель «Мьючуал пресс», – умел ли тот старикан доставать кроликов из шляпы. Или распиливать женщин надвое. Или проходить сквозь кирпичную стену. Или…

На губах Алима Бея вновь заиграла улыбка, но теперь, в полумраке грязноватого перрона, она выглядела весьма зловеще. Он охотно присоединился ко всеобщему веселью, выглядевшему, надо признать, не очень красиво, а отсмеявшись, дружелюбно добавил:

– Смейтесь на здоровье, месье, но вы вернетесь ко мне. Да-да, через неделю-другую вы вернетесь ко мне…

– Зачем?

– Чтобы извиниться, месье, – развел руками Алим Бей, – когда эта юная леди обратится во прах, будто ее никогда не существовало.

С другой стороны поезда эхом донесся свисток проводника, пронзительный и звонкий. Две-три двери захлопнулись с грохотом, похожим на выстрел из зенитной пушки «Пом-пом», и хриплый голос возвестил на трех языках с настойчивостью муэдзина:

– Кватр йесафир! Он вотюр! Просьба занять свои места!

Сэр Генри Мерривейл, наблюдавший за этой сценой с царственным молчанием и кислой гримасой на физиономии, впервые подал признаки жизни: крепко схватив Элен за руку, заставил ее войти в вагон, забрался следом и захлопнул дверь, после чего высунул голову в окно, бросил свирепое «Фу-ты ну-ты!» прямо в лицо Алиму Бею и опустился на угловое сиденье, а слегка расстроенная и покрасневшая Элен, оставшись у окна, прослушала выступление хора провожающих:

– До свидания, леди Элен! Доброго пути!

– Спасибо за помощь, леди Элен!

– Не попадитесь в лапы гоблинам, леди Элен!

– И остерегайтесь мумии!

– Говорю же, все это чушь! – крикнула в ответ Элен, вцепившись в бортик опущенного окна и понемногу отдаляясь от сборища репортеров. – И я докажу, докажу, что это так!

– Никогда, – сказал Алим Бей, – она не войдет к себе в комнату. Разве что ее туда внесут.

Эти негромкие слова чудом долетели до ушей Элен. Она бросила последний взгляд на человека в красной феске, обходительного, но полного ненависти, и поезд увез ее прочь. Какое-то время она стояла, держась за оконный бортик, а затем развернулась и села в углу напротив сэра Генри. Кроме них, в купе никого не оказалось.

После сумрачного вокзала солнце казалось особенно ярким. Навалилась тяжелая, жгучая жара, и беспорядочный грохот колес сменился размеренным перестуком. Положив коллекцию вырезок на сиденье, Г. М. внимательно смотрел на спутницу. Та сняла шляпку, сердито тряхнула копной соломенных волос, подстриженных в стиле «боб», обвела купе растерянным взглядом и наконец выпалила:

– Господи! Этот человек, кто он вообще такой?

– Не знаю, милочка, – хмыкнул Г. М. – По всей видимости, беглец из дурдома.

– Обращусь во прах, будто меня никогда не существовало! – Элен сцепила руки. – Какая… Какая глупость!

– Ну конечно, милочка. Надеюсь, вы не принимаете все это слишком близко к сердцу? – Глазки сэра Генри впились ей в лицо.

– Разумеется, нет! – воскликнула Элен, а затем потеряла самообладание и расплакалась.

– Ну же, ну же! – в немалом смущении забормотал великий человек и стал вертеть головой в поисках подмоги, которой, естественно, не оказалось, после чего бросил на спутницу еще один взгляд поверх очков. – Ну же, ну же, НУ ЖЕ!

Приговаривая нечто весьма нелестное относительно женской природы, Г. М. неуклюже переместился на сиденье напротив. Не прошло и нескольких секунд, как Элен уже рыдала у него на плече. С чопорным видом сэр Генри героически прорывался сквозь внезапную бурю дамских эмоций, при этом не переставая разглагольствовать.

– У меня теперь нет галстука, – трагически возвестил он, – и кровяное давление ни к черту. Ну же, милочка! Проклятье, у меня в кармане ножницы! Как бы вы себе глаза не выкололи! Вы… Ох, батюшки-светы!

Наконец Элен пришла в себя.

– Умоляю, простите меня, – извинилась она, скользнула на сиденье, где недавно располагался сэр Генри, и взглянула на спутника с кривой усмешкой на заплаканном лице. – Нервы шалят, только и всего. Не обращайте внимания. – Открыв сумочку, она достала зеркальце и носовой платок, недовольно надула губки и заметила с напускным легкомыслием: – Через три-четыре дня весь загар сойдет. У меня всегда так бывает. Но вы только гляньте на эти мозоли! – Пытаясь улыбнуться, Элен продемонстрировала сэру Генри свою ладонь. – Руки как у чернорабочего, и это надолго.

Г. М. ответил ей недобрым взглядом:

– Помнится, милочка, вы просили моего совета. Не передумали?

– Нет.

– Для начала объясните старику, в чем дело, – велел Г. М.

– Честно говоря, во многом, – начала после паузы Элен. – Думаю, нет нужды рассказывать, как мы провели последние два года.

– Как раскапывали старину Херихора? Об этом я знаю, чтоб мне сгореть! И что, были проблемы?

– Проблемы с департаментом общественных работ! Проблемы с газетчиками! Проблемы с туристами! К примеру, известно ли вам, что в этом году гробницу и археологическую лабораторию посетили двенадцать тысяч туристов?

– И чем они занимались? Воровали все, что плохо лежит?

– Некоторые пытались, – признала Элен, наморщив лоб. – Но и без этого забот хватало. Вся эта ответственность за ценности, перенесенные и отчищенные с таким трудом!..

Г. М. смерил ее злобным взглядом:

– Слушайте сюда, милочка. Я начитался о сокровищах старины Херихора до потери пульса. Неужто газеты не врут, и эти штуковины действительно такие ценные? Бриллианты и так далее?

– Бриллиантов там не оказалось, – улыбнулась Элен, – да и камней, считающихся драгоценными, тоже. Вместо них у древних египтян было цветное стекло, ляпис-лазурь, кальцит и обсидиан. Но почти все личные предметы и нательные украшения сделаны из чистого золота, а если учесть антикварную ценность… – Она глубоко вздохнула, и ее взгляд устремился в прошлое. – Один американец, некий Бомон, предложил шестьдесят тысяч долларов за золотую маску, что закрывала лицо мумии. И в равной степени фантастические суммы за предметы вроде золотого кинжала и шкатулки с благовониями. И этот Бомон – даже не коллекционер и не археолог. Он хотел лишь, чтобы дома у него имелись вещи египетского фараона, жившего за тысячу лет до Рождества Христова. А мы попросту не могли объяснить ему, что все это не продается, поскольку не является нашей собственностью. – Она задумалась. – С этим тоже были проблемы. Я до сих пор не в курсе, как обстоят дела, но вижу, что все это сильно беспокоит отца. Знаете, в итоге я почувствовала, что должна уехать из Египта, чтобы не сойти с ума, и к тому же…

– Так-так? – подсказал Г. М. – И к тому же?

– В общем, – призналась Элен, – есть один мужчина.

– Итак, – сказал Г. М., – вы влюблены в него?

– Нет! – расправила плечи Элен. – В том-то и дело, что не влюблена. По крайней мере, я так думаю. – Она раздраженно тряхнула головой – похоже, разозлилась на саму себя, – отвернулась к окну и продолжила: – Его зовут Сэнди Робертсон. Он страшно мне нравится, и я убегаю отчасти потому, что не хочу причинять ему боль отказом. – Элен с вызовом посмотрела сэру Генри в глаза. – Глупо звучит, да? Уезжать, чтобы не сделать больно другому человеку и его чувствам… Но вы хоть раз задумывались, сколько времени мы проводим, изворачиваясь, увиливая, затрудняя себе жизнь, лишь бы не разбить чье-то сердце? Даже сердце человека, не имеющего на нас совершенно никаких прав? Вчера вечером Сэнди сказал, что такое положение дел выглядит как-то неправильно. Это так, сэр Генри! Это так! Дома у меня есть очень близкая подруга, ее зовут Одри Вейн, и не удивлюсь, если она встретит меня в аэропорту. Так вот, она буквально сходит с ума по Сэнди Робертсону, а тот лишь смеется над ней. Обращается с ней как не знаю с чем. А с другой стороны есть мужчина по имени Кит Фаррелл… – Вдруг Элен умолкла, снова тряхнула головой и приосанилась. – Так или иначе, это личное дело, и оно не имеет значения.

– Имеет, и еще какое, – возразил Г. М., – если предполагается, что вы ждете от меня совета.

– Совета? – воскликнула Элен, изумленно воззрившись на него. – Но в сердечных делах мне советы не требуются!

– В таком случае, милочка, что у вас на уме?

– Смотрите, – сказала Элен.

Поезд громыхал по симпатичной местности мимо садов и особняков, наводивших на мысли о мирной тени и прохладной воде. Далеко слева за пыльными окнами виднелись очертания пирамид, по обыкновению отчужденных и одиноких под огненным солнцем, а еще дальше – синева ливийских гор.

Элен поднялась на ноги. С переполненной багажной полки она взяла чемоданчик, поставила рядом с собой на сиденье, отомкнула его ключом из сумочки, щелкнула застежками и достала картонную коробку, аккуратно стоявшую меж двух слоев нижнего белья. Из коробки, из-под наполнявшей ее ваты на свет появилась бронзовая лампа.

Небольшая, не выше четырех дюймов, округлая, похожая на луковицу и украшенная гипсовым узором, формой она напоминала приплюснутый сосуд для причащения. Хотя бронза потемнела, в ней не ощущалось мертвого холода, который мы привыкли ассоциировать с музейными экспонатами. Лорд Северн отчистил ее на совесть, и солнечный свет оживил сюжетную резьбу, испещрявшую каждый дюйм бронзовой поверхности.

Элен передала лампу сэру Генри. Тот, поправив очки, повертел артефакт в руках.

– Знаете, – сказал он после долгой паузы, – от такой вещицы, от одной ее древности прямо мороз по коже. Сколько же лет этой негоднице?

– Чуть больше трех тысяч.

– Какой-то дурацкий у нее вид. Как она вообще работает, эта лампа?

– Ее наполняли маслом, а затем помещали в него плавучий фитиль. Заметили изображения на поверхности?

– Ну да. И что?

– Это сценки из Книги Мертвых, – сказала Элен. – Не самые приятные. – Она помолчала. – Мы нашли ее во внутреннем саркофаге, под рукой у мумии.

– Хотите сказать, это необычное место для лампы?

– Вот именно. Этому предмету приписывалась особая ценность или значимость.

Г. М. взвесил лампу на ладони.

– Не намного больше, – сказал он, – чем самая обычная пепельница. И не намного тяжелее. В чем же ее фокус-покус?

– Насколько мне известно, никакого фокуса нет. Но…

– Но что?

– Но я хочу вырваться из эмоциональных пут, – объяснила Элен. – И сделать именно то, о чем рассказала репортерам. Вернуться в Северн-Холл, как только Бенсон приготовит его к моему прибытию. Поставить лампу на каминную полку у себя в комнате, тем самым доказав, что все это проклятие – чушь собачья. И не выходить из дома, пока не напишу полную и правдивую историю нашей экспедиции. Удивлены, что у меня имеется склонность к литературному творчеству?

– Нисколько, милочка. Не сказал бы.

– Но что, если, – Элен как-то странно, предельно странно взглянула на него, – со мной и впрямь случится нечто ужасное?

По физиономии сэра Генри скользнула тень дьявольского веселья, и Элен с жаром придвинулась к своему спутнику.

– Поймите, я вовсе не шучу!

– Вот и славно. Я тоже. И что же с вами случится?

Элен выглянула в окно, будто размышляя, как бы затронуть некую тему.

– Вы слышали, что сказал тот человек, – напомнила она.

– Алим как бишь его?..

– Да. «Обратится во прах, будто ее никогда не существовало». Конечно же, это пустые слова. Я знаю. Но все же… – Она умолкла.

Г. М. смотрел на нее с неподдельным интересом, вызванным, по всей видимости, резкой переменой в ее поведении.

Элен смотрела в окно – должно быть, на далекие призрачные очертания пирамид, проплывавших мимо. Тело напряжено, изящный рот приоткрыт. Трудно сказать, что она увидела, от чего остолбенела, от чего у нее перехватило дух. Затем она кивнула, словно подтвердила некую мысль, и, медленно потирая руки, повернулась к попутчику, но ее ясные глаза по-прежнему смотрели куда-то вдаль.

– Сэр Генри, – начала она и откашлялась.

– Да-да?

– Прошу, забудьте все, о чем я говорила.

– В смысле?!

– Я сказала, что нуждаюсь в вашем совете. Несколько минут назад это соответствовало действительности, но теперь он мне не нужен. Не хочу. – И она вдруг повысила голос: – Не хочу! Не хочу! Не хочу!