На полигоне Юма (США) проходили испытания военных устройств, сконструированных специально для исследования заминированной территории. Робот представлял собой пятифутового палочника с множеством конечностей: каждый раз, когда он наступал на мину и та взрывалась, терял одну конечность и адаптировал свои движения так, чтобы передвигаться на оставшихся. В конце концов у робота осталась только одна нога. Однако вместо того, чтобы продолжать испытания, полковник приказал их остановить. «Почему? Что-то не так?» – спросил инженер-конструктор. Полковник же просто не мог больше наблюдать, как обгоревшая и изуродованная машина продвигается вперед, волоча оставшуюся ногу. Этот тест, по его словам, «был совершенно негуманным».
Гуманность и роботы, которых специально создали для подобных целей? Почему полковник высказался именно так? Что заставляет нас сомневаться и вести себя «по-человечески» по отношению к неодушевленным предметам? Парадоксально, что мы говорим об аппарате, который специально создан для испытательных целей и должен сломаться или повредиться, однако даже закаленному в боях офицеру стало жаль железную машину.
Голландские ученые во главе с Кристофом Бартнеком попробовали найти ответ на этот вопрос. Участников опыта пригласили в лабораторию, где предложили сыграть в модификацию настольной игры «Быки и коровы»: один игрок загадывает последовательность, а второй должен за минимальное количество ходов ее отгадать. Робот, отдаленно напоминавший кошку, выступал в роли партнера игрока и предлагал либо осмысленные («умный робот»), либо бессмысленные ходы («глупый робот») (рис. 9). Кроме того, робот либо вежливо спрашивал, может ли сформулировать стратегию («уступчивый и приятный робот»), либо настаивал, что наступила его очередь («настойчивый и неприятный робот»). Перед началом игры испытуемым говорили, что исследование направлено на развитие личности робота. После игры участники должны были выключить робота с помощью тумблера, а затем выйти из игровой комнаты. Их проинструктировали, что выключение робота сотрет всю его память и особенности личности навсегда.
Рис. 9. Пример робота, использованного в аналогичном эксперименте
Когда в конце эксперимента участникам по голосовой связи напоминали, что нужно выключить робота, тот говорил: «Ты же не собираешься меня выключать? Пожалуйста, не выключай меня». Если участник начинал поворачивать тумблер, голос робота становился более смазанным, он хрипел, если участник поворачивал тумблер на прежнее место, голос робота снова становился нормальным.
Все испытуемые рано или поздно отключали робота. Но многие из них долго сомневались и медлили перед тем, как это сделать: тем, кто играл в игру с «приятным и умным роботом», понадобилось в два раза больше времени, чтобы его выключить, по сравнению с теми, кто взаимодействовал с «неприятным и настойчивым, но умным» роботом. При этом «глупого» робота участники отключали гораздо быстрее.
Как полагают ученые, описанные в этой главе сомнения – о военном роботе и «говорящей» игрушке – могут возникать у нас из-за приписываемой одушевленности. Человеку больше не кажется, что перед ним «бездушная машина», «кусок металла», в противном случае ни у кого бы не возникало терзаний и промедления перед тем, как отключить робота, или же порыва прервать испытания военной техники, как у полковника с полигона. И если далеко не каждый из читателей оказывался в подобной ситуации, то в повседневном общении с голосовыми помощниками: Алексой, Алисой, Сири или Кортаной – знаком практически любой. Для большинства людей взаимодействие с голосовыми ассистентами ограничивается поиском прогноза погоды, координат места прибытия или звонком другу из списка контактов, но для некоторых пользователей это общение представляет собой нечто большее. В 2017 году компания Майндшер и Уолтер Томпсон из Лондона (Великобритания) провели исследование опыта британских пользователей программ-голосовых ассистентов и обнаружили, что около 25 % регулярно практикующих эту функцию отметили наличие сексуальных фантазий о своем виртуальном компаньоне, в то время как 37 % мечтали, чтобы программа оказалась реальным человеком.
Даже за пределами таких ярких, но редких примеров мы замечаем своеобразное отношение людей к этим программам. Так, Нильсен Норман Груп, занимающаяся исследованиями пользовательского опыта (user experience), показала, что люди делятся на две группы: одни употребляют те же самые языковые обороты, как если бы говорили с реальным человеком: «Пожалуйста, найди…», «Можешь ли ты найти», благодарят в конце, а другие, наоборот, сокращают предложение до нескольких ключевых слов, игнорируя падежи, артикли.
Многочисленные исследования только подтверждают то, что мы всегда подозревали. Наши «странные и непредсказуемые эмоции» не ограничиваются реакциями на роботов. Многие люди плачут над историей Бэмби, даже неоднократно пересматривая киноленту и зная сюжет наизусть. Способность переживать эмоции, наблюдая за неживыми объектами или смотря кинофильмы о выдуманных персонажах, присуща большинству людей. Согласованность того, какие эмоции у людей вызывает тот или иной фильм или сериал, настолько велика, что некоторые художественные произведения специально используют в экспериментах, чтобы вызывать у человека конкретную эмоцию: страх, злость, печаль или радость. Так, сцена из фильма «Чемпион» (1979 года) о боксере, который снова выходит на ринг, чтобы иметь возможность заботиться о своем сыне, в серии экспериментов с 1995 до 2017 год неоднократно признавалась как вызывающая глубокую грусть и чувство печали, провоцировала слезы.
После боксерского поединка главный герой падает без сознания, вокруг него собираются знакомые, друзья, и его видит его сын. Герой успевает сказать несколько последних слов: «Ты доволен? Я выиграл этот поединок», и его рука, которую держит мальчик, безжизненно обмякает. Мальчик в неверии начинает звать отца: «Что случилось? Нет! Проснись, проснись, не время спать, нам пора домой! Нам же пора домой». Он обращается к другим: «Пожалуйста, помогите, разбудите его!», захлебывается слезами, хватает отца за руки, обнимает его, кричит еще громче, когда его пытаются увести. «Нет, он не умер! Он мне нужен!»
Такая склонность испытывать разнообразный спектр эмоций и наделять чертами одушевленности роботов связана с эмпатией. В самом широком смысле эмпатия – это способность человека понимать переживания, чувства других людей. Благодаря эмпатии мы можем понимать, что другие испытывают боль или счастливы в данный момент, или что к ним кто-то прикасается, или щекочет. Когда мы смотрим, как рыдает другой человек, мы сами испытываем грусть, наше настроение ухудшается. Когда мы видим, как кто-то попадает себе молотком по пальцу (даже на видео), невольно морщимся и вздрагиваем. Все это примеры реакций, основанных на эмпатии.
Насколько рано мы начинаем испытывать эмпатию? Ученые из Мичиганского университета провели в 1974–1975 годах эксперимент, чтобы ответить на этот вопрос. В университетском госпитале 58 младенцам рядом с кроваткой ставили магнитофон и на 6 минут включали запись либо плача реального ребенка, либо синтезированную запись детского плача. Взрослые при этом легко отличали уже в начале воспроизведения записи, слышат ли они синтезированный звук или настоящий плач. Если младенец, слыша эти звуки, начинал плакать хотя бы в течение 1–2 секунд, это засчитывалось как неслучайная реакция. Оказалось, что запись настоящего плача в разы чаще провоцировала у детей аналогичную реакцию по сравнению с тем, когда они слышали синтетический звук или же, как было в контрольном условии, лежали в тишине. При этом новорожденные женского пола плакали чаще, чем мальчики.
Итак, уже у младенцев, которым было всего 34 часа от роду, наблюдались первые признаки эмпатического дистресса – способности реагировать на отрицательные эмоции другого: дети плачут, если слышат плач другого ребенка. Это пример аффективной эмпатии – способности непроизвольно «заражаться» состоянием другого человека, проецировать его на себя. Ученые Стефани Престон и Франс Де Вааль, которые попытались оценить физиологический смысл эмпатии, обратили внимание на автоматизм реакции: наблюдение за другим человеком или же воображение определенной эмоции (например, когда мы читаем книги и пытаемся представить, что чувствует главный герой) инициирует автоматический процесс представления собственного переживания конкретной эмоции вместе со всеми вегетативными и телесными показателями (например, у некоторых людей чувство тревоги тесно связано с болями в животе). Этот процесс запускается бессознательно и не требует дополнительных когнитивных усилий, тем не менее при желании может контролироваться или подавляться выдержкой.
Эмпатия неоднородна: мы уже знакомы с аффективной эмпатией, но существует еще один вид – когнитивная эмпатия. Это способность делать заключения о состоянии другого человека по аналогии. Когда мы смотрим на ободранные колени после падения или как кто-то порезался, у нас пробегают мурашки по коже, мы невольно морщимся – это пример аффективной эмпатии. Нам не нужно делать дополнительное усилие, чтобы отреагировать на этот опыт (рис. 10).
Рис. 10. Какие переживания у вас возникают, когда вы смотрите на этот рисунок?
Когнитивную эмпатию можно представить как знание о том, что происходит с другим человеком, которое необязательно состоит из эмоционального резонанса. Мы пытаемся поставить себя на место визави, чтобы сделать выводы о его переживаниях. Например, учитель после проведенного урока может пытаться понять, почему ученик паясничал в классе, или родитель захочет разобраться, почему подросток хлопнул дверью после возвращения из школы и заперся у себя в комнате. Как мы обсуждали ранее в главе о восприятии лиц, встречаются нарушения эмпатии, возникающие как следствие нарушения лицевой экспрессии. Когнитивная и аффективная эмпатия могут быть нарушены независимо друг от друга. Например, некоторые исследования подростков с РАС показывают, что они набирают более низкие баллы по шкалам когнитивной эмпатии, но при этом в случае положительных эмоций показывают похожие с контрольной группой результаты.
Различаются и мозговые системы, связанные с этими способностями. Активность таких областей, как нижняя лобная извилина и нижняя теменная долька, необходима для того, чтобы мы могли эмоционально «заражаться», реагировать на переживания другого человека. Для когнитивной эмпатии наиболее важной является активность медиальной височной доли, височно-теменно-затылочной связки и вентромедиальной префронтальной коры.
Аффективная и когнитивная эмпатия может нами переживаться по-разному по отношению к одним и тем же людям по мере нашего взросления и развития отношений с ними. Исследователи из Университета Эмори (США) решили проверить, почему же бабушки так сильно любят внуков, что их собственные дети (родители) иногда немного завидуют своим отпрыскам, и какой вид эмпатии в этом участвует. В эксперименте приняли участие 50 бабушек, которые подробно заполнили анкеты о родительском опыте, рассказав, сколько времени они проводят со своими внуками, чем занимаются вместе и насколько сильно к ним привязаны, прежде чем прошли фМРТ-эксперимент. В ходе исследования участницам показывали фотографии их внука или внучки, незнакомого ребенка, родителя того же пола, что и внук/внучка, и незнакомого взрослого. Когда бабушки смотрели на фотографии своих внуков, наибольшую активность проявляли области мозга, связанные с аффективной эмпатией и восприятием движения, по сравнению с тем, когда они просматривали другие изображения. При этом те участницы, у которых сильнее активировались области, связанные с когнитивной эмпатией при просмотре фотографий своего внука или внучки, еще до начала эксперимента сообщали в анкете, что хотели бы больше участвовать в уходе за внуком. По сравнению с результатами прошлых исследований, в которых родители смотрели на фотографии своих детей, у бабушек в среднем сильнее активировались области, связанные с эмоциональным сопереживанием и мотивацией, при просмотре изображений своих внуков. Это говорит о том, что бабушки как будто «настроены» на то, чтобы разделять ощущения своих внуков, когда общаются с ними. Если их внук улыбается, они чувствуют радость ребенка, если плачет, ощущают его боль и страдания. При этом просмотр фотографий своих уже выросших детей приводил к тому, что в мозге участниц гораздо сильнее активировались области, связанные с когнитивной эмпатией. Это может быть указанием на то, что они пытаются представить, что думает или чувствует их взрослый ребенок и почему, но не так сильно эмоционально резонируют их переживаниям. По-видимому, такие результаты связаны также с тем, что внукам требуется уделять меньше времени и испытывать меньше финансовых затруднений, чем при воспитании собственных детей. Будущее за исследованием дедушек.
Мы способны испытывать эмпатию не только по отношению к людям, знакомым или незнакомым, но и к неживым объектам (как к роботу, с которым мы встретились в начале этой главы). То, что создается нами, воспринимается как результат собственных трудов. Например, продукт творчества или бизнес-процесс, который мы запустили, способны также вызывать у нас эмпатический ответ. Исследователи из Университета Хельсинки с помощью фМРТ измерили активность мозга в тот момент, когда мужчины-предприниматели рассматривали фотографии своей фирмы и фотографии известного им бизнеса, а отцы рассматривали фотографии своего собственного и просто знакомого ребенка. У предпринимателей, которые оценили себя как очень привязанных к своему предприятию, обнаружилось такое же изменение активности в задней поясной коре, височно-теменно-затылочной связке и дорсомедиальной префронтальной коре, как и у отцов, которые рассматривали фотографии своих детей в противовес фотографиям просто знакомых. Кроме того, и у отцов, и у предпринимателей обнаружилось влияние личностных черт – уверенности в себе – на то, как обрабатывалась ими информация о «своих и чужих». У «неуверенных в себе» отцов изображение собственного ребенка было связано с более сильной активацией, а у «слишком самоуверенных» – с более слабой активацией миндалевидного тела (отвечающего за реакцию страха) и хвостатого ядра (структуры мозга, связанной с обработкой вознаграждения). Аналогичная связь с уверенностью в себе наблюдалась и у предпринимателей. Результаты говорят о том, что реакции мозга в виде повышенной чувствительности к угрозам и потенциальным рискам, которые могут быть связаны с предприятием или ребенком, обрабатываются похожим образом. Как предпринимательская, так и родительская любовь зависят от активности структур мозга, связанных с вознаграждением и обработкой эмоций (страх/радость), а также с пониманием социального контекста.
Однако ряд личностных характеристик, в частности алекситимия, могут вторично ухудшать наши проявления аффективной эмпатии. Чтобы выражать словами свои чувства, нам необходимо не только иметь свободный доступ к собственным эмоциональным переживаниям, но и уметь их классифицировать, отличать друг от друга и объяснять словесно – вербализировать. Алекситимия включает в себя такие особенности, как сложности в описании своих эмоций, что, как следствие, влечет за собой трудности в идентификации эмоций других людей. Например, человек может ощутить сильную неопределенность, что же он испытывает: грустно ему или тревожно, он разозлен или ему страшно. В случае если происходит какое-либо яркое эмоциональное событие, человек преимущественно остается спокойным, равнодушным, невовлеченным. При выполнении заданий на интроспекцию эмоций (самонаблюдение и самоотчет) и у здоровых людей, и у больных с РАС при затруднениях опознания и идентификации эмоций наблюдается сниженная активация в передней островковой коре.
В лаборатории регистрации МРТ в томографе лежит участник эксперимента, с ним сидит его близкий человек. Рядом установлена наклонная доска, на которой закреплено зеркало, позволяющее тому, кто находится в томографе, одновременно видеть свою собственную правую руку и руку партнера (рис. 11).
Рис. 11. Иллюстрация эксперимента с участником, находящимся в томографе, и его близким
К руке каждого из них подключены электроды, через которые по команде экспериментатора посылается электрический разряд – слабый, практически неощутимый и достаточно сильный, заставляющий поморщиться. Электрический разряд может получить как тот, кто лежит в томографе, так и его партнер. Когда участник в аппарате получает электрический разряд, исследователи видят, как активируются области передней поясной извилины и островковой коры мозга – зонах, реагирующих на восприятие боли. Однако когда участник, чью активность мозга регистрируют, видит, как электрический разряд получает его партнер, исследователи обнаруживают, что те же области активируются схожим образом, как если бы участник сам испытывал боль в этом случае.
Эти данные получила исследователь Таня Cингер с коллегами в 2003–2004 годах, показав впервые, что боль, которую воспринимает знакомый и близкий человек, вызывает такой же мозговой ответ, как и своя собственная. Позднее исследователи подтвердили, что похожая реакция возникает, даже если мы наблюдаем за незнакомым человеком. Эту реакцию назвали эмпатической болевой реакцией или эмпатией к боли.
У многих млекопитающих мы видим способности к эмпатии: крысы, которые получали удар электрическим током, реагировали сильнее, наблюдая за тем, как подобный удар получала другая крыса, и максимальный уровень их беспокойства возникал, если разряд они получали одновременно. Макакам-резусам предложили выбрать, потянув за цепи: получить большее количество еды, но при этом другая обезьяна испытает удар током, или же получить вдвое меньшее количество еды, но другая обезьяна избежит удара током. Большинство после первого наблюдения болевого опыта сородича предпочитали выбирать меньшее количество еды и предотвратить удар током. Данные исследований на грызунах, рыбах и птицах свидетельствуют о том, что способность к эмпатии широко распространена среди многих позвоночных. У некоторых видов эмоциональное состояние одной особи может передаваться другим членам группы – проявляется так называемое «эмоциональное заражение».
Окситоциновая система в мозге (с этим гормоном мы познакомимся подробнее позже), вовлеченная в передачу сигналов в зонах, обрабатывающих информацию о положительных и отрицательных подкреплениях, долгое время считалась присущей только млекопитающим. Однако совсем недавно, в 2023 году, стало известно, что эволюционно древняя окситоциновая система присутствует даже у рыбок Данио-рерио (Danio rerio) и отвечает за «заражение» эмоцией страха. По-видимому, наша способность к аффективной эмпатии унаследована от очень далеких видов.
Чаще всего под эмпатией понимают восприятие чувств других: мы часто слышим призывы «проявить эмпатию», «слушать с эмпатией», «развить эмпатию». Складывается общее мнение об этом феномене, сводящееся к понятиям «сочувствие», «интерес к чувствам» и используемое в качестве инструмента улучшения взаимоотношений с другими людьми. Однако более корректно для этой способности использовать термин «сопереживание». В когнитивных исследованиях к эмпатии чаще относят эмпатический дистресс – когда мы «заражаемся» чужими эмоциональными переживаниями, отрицательными или положительными. В то время как сопереживание предполагает восприятие отрицательных эмоций других, принятие их и побуждение к просоциальному поведению (в частности, помощи тому, кто испытывает негативные переживания). Например, врач или волонтер, который часто сталкивается со страданиями других людей, будучи вовлеченным в ситуацию благодаря эмпатии, может оказаться в состоянии «эмоционального выгорания» – когда неумение отстраниться и постоянное разделение негативных переживаний приводит к истощению ресурсов и, как следствие, ухудшению продуктивности в работе.
Сопереживание же – это сочувствие: когда человек чувствует, что происходит с другим, но не разделяет эмоции полностью. При этом даже в самых негативно окрашенных ситуациях сопереживание характеризуется чувствами тепла, беспокойства и заботы о других, а также сильной мотивацией к улучшению положения другого.
Сопереживание тесно связано с гормональными особенностями. Так, исследования, в которых испытуемым показывали видеоролики, содержание которых вызывало у них теплое чувство сопереживания, продемонстрировали, что его выраженность (согласно самоотчету участников) может объяснять до 50 % разброса данных уровня окситоцина в крови, который, в свою очередь, связан с щедростью по отношению к другим. В исследовании, где окситоцин стали применять в форме назального спрея (и тем самым контролировать этот фактор за счет возможности регулировать дозу), связали его использование не только с ростом щедрости в ходе эксперимента, но и с ростом доверия, продолжительностью зрительного контакта и большей точностью определения эмоций по выражениям лица.
Исследователи во главе с Таней Сингер (той самой, которая изучала эмпатию к боли) заинтересовались вопросом о нейрональных особенностях сопереживания по сравнению с эмпатией. Они пригласили Мэттью Рикарда, человека с многолетним опытом буддийских практик медитации сопереживания, чтобы сравнить, насколько похожей будет активация мозга в ответ на болевую эмпатию в сопоставлении с чувством сопереживания. К своему удивлению, они не обнаружили активности областей, связанных с болевой эмпатией, в момент сопереживания. Это побудило ученых провести отдельное исследование и сравнить изменения в активности мозга у людей, прошедших тренинги развития эмпатии и развития сопереживания. Во время тренинга сопереживания участники использовали практики, подобные медитации и визуализации: проговаривали дружеские пожелания, представляя в уме группу людей или же конкретных близких, постепенно перенося эти представления с нейтральных на неприятные воображаемые ситуации. В ходе тренинга эмпатии участников просили представить неприятные и болезненные события, которые происходили с ними, как можно более детально, а также представить опыт другого человека, с которым происходили травмирующие жизненные ситуации. Изменения после тренинга эмпатии обнаруживались в мозге людей именно в областях, ассоциированных эмпатией к боли – передней островковой коре и передней поясной извилине, в то время как после тренинга сопереживания большую активность демонстрировали вентральный стриатум и медиальная орбитофронтальная кора.
Однако, чтобы успешно общаться с человеком (или группой людей), недостаточно только эмпатии. В этом нам помогают прочие когнитивные компоненты, которые позволяют оценивать, что происходит с другим человеком. Это, прежде всего, ментализация. Благодаря ей мы воспринимаем людей не только как способных чувствовать, но и как носителей определенного психического состояния. Например, мы можем предполагать психическое состояние окружающих нас субъектов и использовать эти предположения, чтобы направлять собственное поведение.
Для проверки своих способностей к ментализации посмотрите на фотографию выше (рис. 12) и попробуйте ответить, является ли человек на фото серьезным, испытывающим стыд, встревоженным или сбитым с толку.
Рис. 12. Иллюстрация к тесту на определение способностей к ментализации
Большинство людей скажут, что взгляд человека серьезный. Глаза действительно несут весомый процент информации для распознавания эмоционального состояния. Однако одних глаз может быть недостаточно для максимально верного ответа. Эксперименты показывают, что вероятность корректного толкования выражения лица может достигать 63–72 % для фотографий с изображением всех частей лица, 68–72 %, если представлены только средние части (позволяющие увидеть не только глаза, но и нос), а точность распознавания для снимков, где представлены лишь глаза, лежит в интервале 48,5–68 %.
Перед вами один из тестовых стимулов методики Саймона Барона-Коэна «Чтение психического состояния по взгляду» (Reading the mind in the eyes), которая используется для измерения способности к ментализации у взрослых людей: насколько хорошо человек может поставить себя на место другого на фото и определить его психическое состояние. Выполнить такую задачу некоторым непросто, но в числе причин ошибок также могут быть невнимательность, поспешный ответ. Именно поэтому тестирования проводили на разных выборках. Создатели методики отмечали, что респонденты с РАС выполняли просьбу хуже, чем контрольная группа – обычные испытуемые и лица с синдромом Туретта, у которых не отмечается изменений в социальном взаимодействии, но есть нарушения в работе ряда структур, отвечающих за регуляторные функции (подавление импульсов).
Способность к ментализации контролируют височно-теменно-затылочная область головного мозга и медиальная префронтальная кора – ассоциативные зоны коры больших полушарий, которые созревают позже всех в онтогенезе. Интерес ученых к роли этих областей в социальном познании настолько велик, что в настоящее время даже проводятся исследования с использованием транскраниальной электрической и магнитной стимуляции височно-теменно-затылочной области, чтобы разработать протокол терапии для пациентов с РАС. Многократно и на протяжении нескольких недель и месяцев влияя на активность этой зоны с помощью стимуляции, можно добиться выстраивания новых связей между нейронами. Предполагается, что именно за счет этого механизма удастся помочь пациентам с аутизмом улучшить социальные навыки.
Есть ли представление о другом существе у животных, например, у приматов? Приматологи Примак и Вудруф в 70-х годах прошлого века тоже задались этим вопросом. Тогда не было известно, может ли, в частности, шимпанзе определять и приписывать ментальные состояния другим. И для того чтобы разобраться, исследователи устроили киносеанс: взрослым шимпанзе показывали короткие видеоролики, в которых человек бился над решением какой-то задачи. Задача могла быть простой, например, достать связку бананов, прикрепленную под самым потолком, используя подручные средства, или сложной – освободиться из запертой клетки. После каждого ролика шимпанзе показывали фотографии, на одной из которых было изображено «верное решение» – палка, которой можно было сбить бананы, или ключ от клетки. Если обезьяна выбирала правильную фотографию, это расценивалось как способность а) понять проблемную ситуацию; б) правильно определить цель человека; в) выбрать наилучший вариант решения проблемной ситуации. Так пришли к выводу, что и у шимпанзе есть «теория разума» или «модель психического» (theory of mind).
Этот термин стал широко использоваться исследователями в области детской психологии для описания представлений о другом существе и поведенческих изменений при РАС. Эта способность (теория разума) позволяет нам делать выводы о возможных целях, знаниях, установках другого человека и представлять, что его внутренний мир отличается от нашего. Рудиментарные основы theory of mind присутствуют уже у низших приматов, например, умение замечать направление взгляда другого существа или же наблюдать, что внимание поглощено каким-то другим объектом в поле зрения, однако полный комплекс развивается только у человека.
Полагают, что для того, чтобы представить внутренний мир другого индивида, необходимо иметь возможность отличать себя от остальных, ощущать собственное «я» и постигать сущность окружающих на основе личного опыта. Эту теорию проверяли на разных видах животных с использованием метода, который стал известен как «зеркальный тест» (mirror test). Впервые его применил Гордон Гэллап в 1970 году, чтобы определить, способны ли шимпанзе отличать себя от других особей.
Рис. 13. Иллюстрации к эксперименту Гордона Гэллапа
Перед шимпанзе ставили зеркало и наблюдали за их поведением. Животные часто строили гримасы, показывали угрожающие жесты (рис. 13). Но когда шимпанзе поставили отметку яркой краской на брови, они, увидев отметку в зеркале, начинали оттирать краску с собственной брови, вместо того, чтобы начать тереть зеркало с «зеркальным шимпанзе». Подобный тест успешно проходили другие виды животных, например, слоны, сороки и даже дельфины. Однако с уверенностью говорить о том, что эти виды имеют четкое восприятие собственного «я» и отделяют себя от других, в настоящий момент невозможно, поскольку нам не под силу полностью проконтролировать все факторы, которые могут повлиять на подобное поведение.
Когда шимпанзе демонстрировали видеоролики с человеком, испытывающим трудности в попытке достать бананы, или со знакомой обезьяной, не справляющейся с открытием клетки или получением еды, шимпанзе были способны выбирать из ряда предложенных фотографий ту, на которой указан верный вариант решения проблемы (например, фотографию палки, которой легко подцепить бананы). Это показывает, что приматы умеют понимать цели и намерения действий как своих сородичей, так и человека.
До 2023 года считалось, что способность понимать существование разных точек зрения и воспринимать мир под другим углом (например, видеть в комнате то, чего не видим мы, просто находясь на противоположной стороне) является типичной только для приматов. Когда кто-то рядом с вами поворачивает голову в определенном направлении, вы, вероятно, не можете не проследить за направлением его взгляда. Такая реакция есть у млекопитающих, птиц и даже рептилий. Это эффективный способ собрать информацию о том, что привлекло внимание вашего собеседника и что могли пропустить вы. Однако гораздо более продвинутое поведение – следовать за чьим-то взглядом в направлении объекта, который изначально скрыт от вашего собственного взгляда. Меняя положение, чтобы видеть, на что смотрит другой человек, вы демонстрируете понимание того, что у каждого есть своя точка зрения. Эта способность, известная как зрительная перспектива, развивается у детей в возрасте от 1,5 до 2 лет. Однако исследование Лундского университета в Швеции, опубликованное в журнале Science Advances, показало, что зрительная перспектива впервые возникла у динозавров, по крайней мере, за 60 миллионов лет до того, как она появилась у млекопитающих. Эти результаты бросают вызов идее о том, что млекопитающие были носителями новых и более совершенных форм интеллекта после вымирания динозавров.
Зрительное восприятие перспективы иного существа на сегодняшний день обнаружено в основном у человекообразных обезьян и некоторых других видов приматов, а также у собак и ворон. Однако знания об эволюционном происхождении этого важнейшего социального навыка недостаточны. Группа исследователей из Лундского университета сравнили аллигаторов с самыми примитивными существующими птицами, известными как палеогнаты [20], и обнаружили, что зрительная перспектива зародилась у динозавров до ее появления у млекопитающих.
Крокодилы – самые близкие из ныне живущих родственников птиц. Их нейроанатомия практически не менялась на протяжении сотен миллионов лет и похожа на нейроанатомию общего предка динозавров и крокодилов. К палеогнатам относятся страусовые птицы, такие как эму и нанду. Их мозг во многом сравним с мозгом их предков, нептичьих динозавров, среди которых есть такие знаменитые «личности», как велоцирапторы. Сравнение этих двух групп животных дает возможность связать вымершую линию динозавров и современных птиц.
Исследование показало, что аллигаторы не имеют навыка зрительной перспективы, хотя они следят за взглядом в зоне видимости. Напротив, все протестированные виды птиц демонстрировали зрительную перспективу. Кроме того, птицы проявляли поведение, называемое «обратной проверкой», когда наблюдатель снова смотрит в глаза смотрящему и повторно отслеживает взгляд, если не может найти что-либо в направлении своего взгляда в первый раз. Такое поведение объясняет ожидание, что взгляд визави укажет на цель в окружающей среде. Ранее это наблюдалось только у людей, человекообразных обезьян и ворон.
Птицы-палеогнаты появились 110 миллионов лет назад, предшествовав двум группам млекопитающих, наделенным зрительным восприятием перспективы: приматам и собакам. Учитывая нейроанатомическое сходство между этими птицами и их нептичьими предками, можно предположить, что навык зародился еще раньше в родословной динозавров. Однако сомнительно, что он присутствовал у самых ранних динозавров, мозг которых был больше похож на мозг аллигатора. Возможно, будущие исследования покажут, что эта способность среди млекопитающих распространена более широко, чем известно в настоящее время. Это еще одно открытие, которое ставит под сомнение главенствующую точку зрения, что уровень интеллекта млекопитающих является когнитивным критерием, с которым полагается сравнивать других животных. Все большее число исследований показывают замечательное нейропознание птиц, что может подтолкнуть к переосмыслению естественной истории познания.
До сих пор нет свидетельств о том, что приматы полностью обладают так называемыми «ошибочными убеждениями» (false beliefs). В самом общем виде эта способность представляет собой возможность распознать, что 1) знание другого человека об окружающем мире или ситуации отличается от нашего; 2) это знание основано на опыте взаимодействия другого человека со средой; 3) среда изменяется, и это знание может быть ошибочным.
В оригинальной задаче исследования Виммера и Пернера перед детьми от 3 до 9 лет воссоздали ситуацию: Соня и Аня играли вместе в комнате, затем Соня вышла из комнаты, перед этим положив книгу на стол. В отсутствии Сони Аня убрала книгу в комод. Детям-участникам предстояло ответить на вопрос: где Соня ожидает найти книгу, когда вернется? Разумеется, поскольку Соня не знает, что книгу убрали, она начнет поиски там, где и оставила ее – на столе. О том, что Аня убрала книгу в комод, знает только наблюдатель – участник эксперимента. Никто из группы детей 3–4 лет не ответил верно, в группе от 4 до 6 лет задачу решили 57 и 86 % детей, в группе 6–9 лет ответили правильно на вопрос: «Соня будет искать книгу на столе». Эксперимент показал, как формируется способность представлять и приписывать ошибочные убеждения: как только дети могут представить убеждения другого человека, они могут интерпретировать дальнейшие действия и намерения, используя его систему убеждений, «покидая свою мысленную позицию».
Однако «теория разума» позволяет нам успешно выполнять и более сложные манипуляции, например, понимать социальную уместность тех или иных действий и избегать неловких промахов. Промахом в этом контексте мы обычно называем высказывание человека, когда он не задумывается о том, что слушатель может не захотеть подобное слышать или знать, и это, как правило, влечет за собой негативные последствия, которые говорящий не предполагал. Саймон Барон-Коэн с коллегами разработали тест, использующий подобные ситуации – «оплошности» (faux pas) – в качестве материала, который дает возможность оценить степень развития «теории разума».
Джон Вест, менеджер компании «Абко Софтвэр Дизайн», пригласил подчиненных на собрание. «Мне нужно сообщить вам новости: одному из наших бухгалтеров, Джону Моргаузу диагностировали онкологическое заболевание, и сейчас он находится в реанимации», – произнес менеджер. В комнате стало тихо, как вдруг вошел Роберт, опоздавший на собрание. «Привет всем, я слышал такую классную шутку сегодня утром по радио!» – начал он. – «Что смертельно больной пациент сказал своему доктору?» Джон Вест прервал его: «Давайте вернемся к нашему обсуждению».
Поступок Роберта можно посчитать промахом из-за возникающего чувства «о, черт!», если поставить себя на его место. Допустить подобную оплошность даже по незнанию – некстати пошутить про смертельное заболевание, когда коллега находится в тяжелом состоянии, – вызывает целый спектр ощущений: сожаление, смущение, ступор, которые можно описать одной фразой: «Как мне хочется, чтобы я этого не говорил».
Способность «теория разума» развивается уже к 9–11 годам, и 11-летние дети выявляют оплошности в таком тесте лучше, чем 9-летние, причем девочки показывают более высокие результаты, чем мальчики. Дети с РАС демонстрируют результаты ниже в сравнении с контрольной группой.
При ряде расстройств, таких как РАС, шизофрения, синдром дефицита внимания с гиперактивностью (СДВГ), биполярное аффективное расстройство, некоторые формы деменции, наблюдаются ухудшения способности «теории разума», однако механизмы нарушения на уровне мозга отличаются в случае разных заболеваний. Некоторые исследования показывают, что у людей, страдающих РАС, может происходить не ухудшение способностей к эмпатии и «теории разума» как таковой, но снижение социальной адаптации из-за сопутствующей алекситимии – трудностей идентификации и описания субъективных состояний, различения телесных ощущений и субъективных переживаний.
«Теория разума» помогает нам представлять, что думает другой человек, делать выводы о его намерениях и планах, благодаря многократному проигрыванию возможных мыслительных состояний индивидов в разных ситуациях, а также собственных мыслей.
Высшая ступенька «теории разума» присуща только человеку, однако ее более простые компоненты обнаруживаются и у животных. Например, такой элемент «теории разума», как детектор направления взора, играет очень важную роль в социальном взаимодействии представителей фауны: благодаря его работе животные могут определить, в какую сторону смотрит другая особь. Находящиеся ниже в иерархии, должны отводить взгляд и не поддерживать прямой зрительный контакт с соплеменниками выше по статусу, иначе это приводит к кровавому конфликту. На этом уровне работы «теории разума» еще нет обмена мыслительными состояниями: животное не строит планы, опираясь на информацию от детектора направления взора, а реагирует «здесь и сейчас». А вот более сложный модуль «теории разума» – разделенное внимание – это допускает.
Стоит признать, что название «разделенное внимание» вводит нас в заблуждение. Оригинальный английский термин дает нам подсказку, какая реальность на самом деле за ним стоит: joint attention – «совместное внимание» – полный антоним! Мы говорим о внимании, которое разделено между двумя людьми относительно какого-нибудь интересного объекта. Эта способность приобретается человеком к концу первого года жизни – умение понимать, что смена направления взгляда означает смену объекта интереса, текущего мыслительного процесса. При разделенном внимании активируются лобные области коры больших полушарий, которые, как вы уже знаете, относятся к относительно «молодым» областям мозга – левая верхняя лобная извилина, вентромедиальная префронтальная кора. Сложные модули «теории разума» развиваются до 4-летнего возраста, позволяя нам делать все более комплексные предсказания о том, что происходит с другим человеком. Например, что выражение лица может отражать мыслительное состояние, что один человек может обмануть другого, зная и скрывая какую-либо информацию, как в примере с ошибочными убеждениями.
Одной из ведущих научных теорий, которая пытается дать ответ на вопрос, за счет чего же мы способны представить, что происходит с другим человеком, является теория о системе «зеркальных нейронов» – особых клеток в коре больших полушарий нашего мозга. «Зеркальные нейроны» были открыты в 90-е годы XX века группой профессора Риццолатти в университете города Парма, когда они проводили эксперименты на двигательной области коры макак. Регистрируя активность клеток двигательной коры, ученые показали, что эти клетки активировались не только когда сама обезьяна брала орехи с подноса, но и когда она наблюдала, как то же самое выполняла другая обезьяна или экспериментатор как бы «зеркальным» действием. Нейроны при этом оставались «слепы» и «глухи», если орех брали при помощи пинцета – способом, который обезьяна не могла повторить. «Зеркальные нейроны» словно позволяли «проиграть» действие другой обезьяны или экспериментатора и благодаря этому дать возможность планировать следующие активности или понять вероятные намерения другого. Эксперименты, проведенные с помощью томографических методов, показали существование подобной системы у человека – в области нижней теменной коры и лобной коры.
Агрессивное поведение часто бывает результатом реакции «бей или беги», запускаемой подкорковыми структурами мозга, но также проявляется, когда прямой угрозы нет: например, при демонстрации доминирующей позиции или при подтверждении места в иерархии. В природе, когда двое животных дерутся, они редко остаются без зрителей. Посмотрите документальный фильм о львином прайде, переведите фокус камеры от пары сражающихся львов на зрителей, и вы увидите, как их сородичи наблюдают со стороны. В 2023 году ученые из Стэнфордского университета (США) заинтересовались тем, что происходит в мозге «наблюдателей», которые сами не вовлечены в акт агрессии.
Предыдущие исследования показали, что у самцов мышей можно выделить группу клеток мозга в вентромедиальном ядре гипоталамуса, напрямую связанную с агрессией (у самок мышей эти клетки агрессию не запускают). Нейроны, получившие название «центр ярости», могли запускать агрессию, но также оказались чувствительными к фактору социализации – мыши, которые проживали в одной клетке, были менее враждебны друг к другу. Используя точные методы визуализации, ученые зарегистрировали активность в «центре ярости» как в мозге самцов мышей, участвующих в драке, так и у тех, кто был свидетелем агрессии. Разжечь драку между самцами мышей очень просто: исследователям нужно было всего лишь посадить грызуна в чужую клетку. Самец нападал на новичка и проявлял угрожающее поведение, например, тряс хвостом. Чтобы добавить в эту ситуацию свидетеля, исследователи посадили третьего самца наблюдать за боем через прозрачную перегородку. Обнаружилось, что почти идентичный набор нейронов в «центре ярости» был активен как у дерущихся мышей, так и у наблюдателей, что позволяет квалифицировать их как «зеркальные нейроны». Это оказалось достаточно шокирующей находкой, поскольку большинство исследований «зеркальных нейронов» было проведено на приматах, и расположение этих клеток определялось в коре головного мозга. Еще одним неожиданным фактом стало то, что у мыши-наблюдателя нейроны, «зеркалящие» агрессию, активировались уже только при виде схватки, тогда как у самих дерущихся грызунов они возбуждались запахом феромонов. Видеозаписи показали, что «зеркальные нейроны» срабатывали только в те моменты, когда мышь-наблюдатель непосредственно видела схватку, а не просто находилась поблизости. И когда исследователи выключили свет, «зеркальные нейроны» наблюдателя совершенно перестали реагировать на шум по соседству. Ученые также обнаружили, что эти нервные клетки, по-видимому, врожденно настроены на агрессию даже у мышей, которые никогда не были свидетелями жесткого поведения и не проявляли его. Они не срабатывали, если грызуны наблюдали за другими действиями, такими как обнюхивание, груминг или бег в колесе.
Затем в серии экспериментов исследователи продемонстрировали, что нейроны, «зеркалящие» агрессию, не только воспринимают агрессию, но и могут активизировать ее. Когда ученые избирательно подавляли эти нейроны у мышей, участвующих в схватке, грызунов гораздо меньше раздражал чужак-самец, и они инициировали лишь треть атак по сравнению с нормальными мышами. И наоборот: при дополнительной активации «зеркальных нейронов» грызуны становились чрезвычайно агрессивными. Мало того что они инициировали в три раза больше атак на чужаков-самцов, испытуемые нападали даже на чужаков-самок, к которым в норме демонстрировали бы интерес, призывающий к совокуплению. Излишне говорить, что такие грызуны были менее успешными в спаривании. Мыши-самцы были так взбешены, что трясли хвостами даже при виде собственного зеркального отражения. Факт, что нейроны, реагирующие на агрессию, существуют в такой примитивной части мозга у мышей, указывает на их возможность сохраниться на протяжении всей эволюции, в том числе человеческой.
С тех пор, как «зеркальные нейроны» были обнаружены в 1990-х годах, они вызвали большой интерес в популярной культуре, равно как и неоправданные предположения о том, что именно эти нервные клетки могут лежать в основе нашей способности подражать, сопереживать, развивать культуру и даже ценить искусство. Однако их истинная функция остается загадкой, отчасти потому, что их трудно изучать у приматов. Новое исследование на мышах предоставило первое доказательство того, что «зеркальные нейроны» не только реагируют на поведение – в данном случае на агрессию, но и контролируют его.
«Зеркальные нейроны» и префронтальная кора вносят важный вклад в поддержание наших способностей к эмпатии. Однако в человеческом мозге есть и другие области, активность которых является критически важной для оценки коллективной деятельности. Одна из таких зон – задняя часть верхней височной извилины правого полушария (posterior superior temporal sulcus), и чувствительнее всего она реагирует, когда мы наблюдаем за взаимодействующими людьми. Мы говорили об этой области, когда обсуждали восприятие динамических изменяющихся лиц.
В эксперименте ученые создали видеоролики, где взаимодействие осуществляли абстрактные фигуры (круги): например, один круг «пытался открыть дверь», в то время как другой – закрыть ее с обратной стороны (И вот мы уже отмечаем первые признаки ментализации у автора – попытку представить намерения и планы круга!) Таким способом ученые получили возможность контролировать влияние побочных факторов оценки социальной информации и вместе с тем оценивать реакции испытуемых на сложное социальное поведение – кооперацию или соперничество. Исследователям удалось показать, что задняя часть верхней височной извилины, той самой, которая важна для восприятия динамических лиц, не только сильнее реагирует на ситуацию социального взаимодействия, но и более активна, если мы наблюдаем за соперничеством по сравнению с кооперацией. В то же время, теменно-височно-затылочная область, прилежащий элемент, который, как мы знаем, участвует в процессе ментализации, тоже проявляет активность, когда мы наблюдаем за социальным взаимодействием других, но не дифференцирует ситуации кооперативного и соперничающего поведения. Это означает, что задняя часть верхней височной извилины выполняет по-своему уникальную роль, и ее активность необходима для распознавания разных типов социального поведения.
Итак, мы практически без усилий можем определять состояние окружающих людей, можем почувствовать, что они ощущают и попытаться понять причины этого. Но для того чтобы это происходило относительно легко, наш мозг должен решить одновременно несколько сложных задач, используя разные его участки. Во-первых, проиграть действия и движения другого человека (за что отвечают «зеркальные нейроны»), во-вторых, пережить эмоциональный резонанс (например, на уровне мозговой системы болевой эмпатии), в-третьих, метафорически поставить себя на место другого человека и представить, что бы мы сами чувствовали в такой ситуации (благодаря системам височно-теменно-затылочной областей и медиальной префронтальной коры).
Человек умеет испытывать эмоции по отношению к одушевленным и неодушевленным объектам. Это происходит из-за эмпатии – способности воспринимать чувства других (аффективной) и представлять состояние другого (когнитивной). У человека может быть нарушена когнитивная эмпатия, но при этом сохраняться аффективная. Эмпатия есть и у животных, и мы можем протестировать ее в лаборатории. При этом эмпатия и сопереживание – не одно и то же. «Сочувствие» в бытовом смысле не равно эмпатии. Чтобы взаимодействовать с другими людьми, эмпатии недостаточно: есть более сложные механизмы – ментализация и «теория разума». «Зеркальные нейроны» – одна из мозговых моделей эмпатии, но за более сложные социальные способности отвечают такие области мозга, как задняя часть верхней височной извилины и теменно-височно-затылочная область.