Перенесемся в III век до н. э., в Древнюю Грецию. Молодому человеку вызывают доктора. Пациент жалуется на нерегулярное сердцебиение, пропуски ударов сердца, он бледен, но симптомы преходящие. Врач Эразистрат, недолго понаблюдав за больным, установил, что все физиологические изменения наступали, когда юношу навещала его молодая мачеха. Причиной сердечных мук была любовная тоска.

Это один из самых ранних задокументированных случаев, в котором подчеркивалось влияние социальных и психологических процессов на биологические. Но наука, в особенности нейронаука, далеко не сразу признала необходимость изучения социальных процессов. Даже экспериментальная психология как самостоятельная дисциплина появилась только в конце XIX века. В XX веке произошли сразу две «когнитивные революции» – два методологических переворота, которые круто изменили направление исследования мозга и психики. Первый – введение в практику изучения нервной ткани электродов, когда специалисты смогли регистрировать малые группы нейронов или даже отдельные нервные клетки у живых организмов в процессе решения задач. Второй – начало активного использования функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ) в медицине, а затем в психологии и когнитивных науках. Изучение на клеточном уровне стало отправной точкой исследования устройства психических функций, таких как речь, восприятие. Но этот подход имел существенные ограничения, поскольку был довольно травматичным, а часть областей мозга оставалась недоступной для исследования. Появление же неинвазивных методов, при которых не требуется прямого «вторжения» в мозг или манипуляций с черепной коробкой, позволило представить в виде серии снимков информацию о том, как менялась активность мозга в состоянии покоя и во время познавательной деятельности. Считалось, что, поняв, как устроена главная структурная и функциональная единица мозга – нервная клетка, установив, как нейроны взаимодействуют между собой, что обеспечивает передачу и хранение информации, можно будет объяснить все процессы. Результатом стало значительное упрощение подхода к пониманию того, как работает мозг: вклад социальных процессов в развитие мозга недооценивался, либо представления об их организации считались настолько сложными, что рассмотрение откладывалось на более поздний этап («сначала понять, как устроены когнитивные процессы, а затем перейти к социальному»).

Внешние же факторы все больше подводили к необходимости системно изучать социальные процессы и их возникновение: Вторая мировая война, Великая депрессия, холодная война, революции в Чехословакии и Венгрии. Во время Второй мировой войны и сразу после ее окончания психологи, психоаналитики и врачи столкнулись со странными нарушениями, которые возникали у маленьких детей до 4–5 лет, попавших в детские дома или отданных в недельные ясли. Некоторые дети начинали раскачиваться в кроватке, стучать головой о перила, теряли речевые навыки, если они уже умели хотя бы произносить простые слова, и переставали контактировать с окружающими. Советский психолог П. Я. Гальперин делился наблюдениями за такими пациентами: «Во время Великой Отечественной войны все должны были работать для нужд фронта, и свободных рук было очень мало, поэтому в яслях обеспечивали детей только необходимым медицинским уходом. Дети в этих яслях росли до 3 лет и совершенно не развивались. Их кормили, за ними ухаживали, но не занимались их воспитанием и развитием, считая, что этого они достигнут самостоятельно. А сами они не развивались. Они погружались в дрему и в этой дреме проводили все время до следующего кормления. Когда они проголодаются, то поднимают крик. Подойдут, накормят, перепеленают. Дети опять погружаются в дремотное состояние. И так многие месяцы и годы. И такие дети не научились даже поднимать головку! Более того, они настолько застывали в этом состоянии, что когда к ним подходил человек и пытался вступить в какое-то приятное общение, то они поднимали пронзительный защитный крик – дескать, оставьте меня в покое, я уже привык так жить и доволен».

Этот феномен получил название «госпитализм»: дефицит общения и воспитания, недостаток эмоциональных проявлений, длительное пребывание в учреждениях приводили к эмоциональной недостаточности. В свою очередь, это состояние влияло на умственные способности детей, вызывая задержку или регрессию (откат) развития. Впоследствии оказалось, что социальная изоляция, воспринимаемая или реальная, влияет на состояние взрослых: и на продолжительность жизни, и на ее качество (в виде телесных симптомов или психических нарушений).

В 1950-х годах нейропсихиатр Пол Маклин предположил, что поведение управляется «триединым мозгом», состоящим из трех отдельных частей. Он допустил, что мозг состоит из «мозга рептилий» (отвечающего за примитивное инстинктивное поведение), «мозга млекопитающих» (отвечающего за эмоции и социальное познание) и «неокортекса» (отвечающего за когнитивные функции более высокого уровня). Интерес к изучению социальных процессов и их влияния на познание продолжился и в 1970-х годах, когда нейробиолог Яак Панксепп начал исследовать нейронную основу эмоций и социального поведения и рекомендовал выделить отдельную область – «аффективную нейронауку», изучающую механизмы эмоциональных проявлений. Он предложил идею «эмоционального мозга», состоящего из семи различных систем, поддерживающих разные типы поведения по взаимодействию со средой и себе подобными: поиск, страх, гнев, паника, похоть, забота и игра.

Исследователи в области когнитивных наук, включая когнитивную нейронауку, сосредоточивали свое внимание на познании индивида, и фактически только к концу XX века социальная нейронаука и социальная когнитивная нейронаука сформировались как отдельные направления.

Самые ранние исследования в области социальной нейронауки проводились в конце 1980-х годов и были сосредоточены на общественном поведении животных и неврологических основах их поведения. Прежде всего наблюдали таких животных, как крысы, обезьяны и другие приматы; рассматривалась роль гормонов, нейротрансмиттеров [16] и структур мозга в социальном поведении. В конце 1990-х исследователи начали отслеживать социальное поведение людей, а в начале 2000-х приступили к глубокому изучению роли мозга в социальном взаимодействии.

Социальная нейронаука появилась в 90-е годы XX века как попытка понять биологические механизмы в основе известных общественных явлений, изученных в социальной психологии к тому моменту, проверить и опровергнуть существующие теории. Социальная когнитивная нейронаука является ее частью, но изучает не глобальные, а локальные закономерности: как же устроен «социальный мозг»? В 1992 году Джон Качоппо (супруг уже ранее встречавшейся вам в этой книге Стефани Качоппо) и Гэри Бернтсон опубликовали статью в журнале American Psychologist, положив начало формальному существованию социальной нейронауки как отдельной дисциплины. Работы Джона Качоппо позволили узнать о негативном воздействии социальной изоляции на здоровье и психическое благополучие человека. В своем исследовании Качоппо и его коллеги измеряли уровни гормонов стресса (кортизола и адреналина) у людей, социально изолированых, и у тех, кто не испытывал таких ограничений. Выяснилось, что у социально изолированных людей отмечался более высокий уровень гормонов стресса. Этот факт позволяет предположить, что социальная изоляция может привести к усилению стресса. Качоппо также проводил долгосрочные исследования одиночества и социальной изоляции, наблюдая за группой людей в течение нескольких лет и измеряя факторы риска. Из изучаемых аспектов у социально изолированных людей наиболее часто встречаются такие, как курение и ожирение, вызывающие высокий риск сердечно-сосудистых заболеваний.

Прорывным исследованием, существеннее всего повлиявшим на область социальной когнитивной нейронауки, стало открытие в 1992 году группой профессора Джакомо Риццолатти «зеркальных нейронов» в коре макаки: клеток, активирующихся, когда мы выполняем какие-либо действия или наблюдаем за их выполнением. До сих пор мы пользуемся представлением о системе «зеркальных нейронов» для того, чтобы объяснить механизмы эмпатии, о которой будет подробно говориться в следующих главах.

К другим ключевым открытиям, определившим вектор развития социальной нейронауки, с которыми нам с вами еще предстоит познакомиться, относят феномен «теория разума» (или «модель психического состояния»), описанный Дэвидом Примак и Гаем Вудрафом в 1978 году для объяснения способности понимать и предсказывать мысли и чувства других людей; роль окситоцина в социальном поведении, установленную Полом Заком и коллегами в 2004 году; систему «социальной боли», открытую Наоми Айзенбергер и Мэттью Либерманом в том же 2004 году.

Системы «социального мозга» созревают одними из последних нейрональных сетей в головном мозге человека. В 2023 году ученые из Университета Пенсильвании (США) опубликовали результаты масштабного исследования МРТ 1 033 участников, ретроспективно изучая, как по мере взросления меняется мозг здоровых людей от 8 до 23 лет. Раньше всего созревание происходит в сенсомоторных областях, таких как зрительная и слуховая, гораздо позже – в «ассоциативных» зонах, участвующих в мышлении более высокого порядка (принятии решений и социальном обучении). В результате области мозга, которые поддерживают регуляторные и социальные функции, оказываются особенно уязвимыми и подверженными влиянию окружающей среды в раннем подростковом возрасте.

Современные исследования позволяют изучить, какие социальные факторы увеличивают риск психических расстройств, как нейроэндокринная система модулирует наше социальное поведение (от привязанности до агрессии), как социальный стресс влияет на мозг человека, познание и многое другое. Возможно не только регистрировать активность мозга – электрические сигналы (ЭГ), магнитные поля (МЭГ), характеристики мозгового кровотока (фМРТ), но и влиять на нее с помощью транскраниальной магнитной (ТМС) или электрической (ТЭС) стимуляции. Такое влияние позволяет временно подавить – как бы «выключить» – активность одной или нескольких областей, чью роль в определенном процессе хотят проверить ученые. Если поведение человека нарушается после такого торможения, то эта область мозга действительно является одной из ключевых.

На прогресс социальной нейронауки также повлияло развитие вычислительных моделей общественного поведения, которые позволяют исследователям строить гипотезы и проверять теории социального познания и восприятия, создавать модели того, как и почему взаимодействуют люди. Тесные связи с другими направлениями: биологией, экономикой, антропологией – позволяют изучать сложные когнитивные процессы, такие как принятие решений, в новом контексте – используя методы моделирования в дополнение к регистрации активности мозга, чем занимается нейроэкономика.

Теперь, когда в распоряжении ученых есть новые методы визуализации и воздействия на мозг, становится возможным тщательно изучать механизмы специфических расстройств, связанных с социальной сферой. Почему некоторые люди ведут себя антисоциально? Как возникает социофобия (социальное тревожное расстройство)? Какие именно характеристики общественного взаимодействия следует развивать в первую очередь на тренингах социальных навыков при расстройствах аутистического спектра (РАС)? И можно ли, наоборот, страдать от гиперсоциальности?

«Я проводил исследование болезни Альцгеймера, и в рамках этого исследования я и все члены моей семьи сделали снимки мозга. Я случайно обратил на них внимание, пролистал до конца стопку и увидел снимок, который явно был патологическим. Проверил, все ли в порядке с томографом, но технических проблем не было. Тогда я решил посмотреть, кому принадлежал код испытуемого на снимке, и с тревогой прочел собственное имя». Обнаруженная патология была практически идентична снимкам, полученным в рамках основной научной работы профессора Калифорнийского Университета Джеймса Фэллона, которому принадлежит эта цитата. В октябре 2005 года он просматривал ПЭТ – снимки [17] мозга серийных убийц из США. Среди них были как психически здоровые, так и пациенты с психическими расстройствами. Этой странной задачей профессор занялся, чтобы найти ответ на вопросы: «Может ли строение мозга помочь предсказать психопатические тенденции? Можно ли с какой-то долей вероятности предугадать, что человек совершит преступление?» Однако случайное открытие привело нейробиолога к неожиданному выводу: его собственный мозг «выглядел» как мозг серийных убийц, и даже генетический анализ показал наличие у него вариации гена МАО-А, которую связывают с повышенным риском агрессивного поведения. Изучая свою семейную историю, он пришел в еще большее изумление: по отцовской линии семь человек совершили убийство, включая известную в США Лиззи Борден. При этом профессор никогда не был правонарушителем. Он заключил, что подобные изменения, вероятно, указывают на более высокий риск асоциального поведения, но социальное влияние (воспитание, атмосфера и отношения внутри семьи) может успешно снизить эту вероятность: «Я чувствовал себя любимым в семье, и, по всей видимости, это меня защитило».

Джеймс Фэллон опасался пробуждения внутреннего «Мистера Хайда», но антисоциальные тенденции – не единственный яркий пример, когда «социальный мозг» обрабатывает информацию иначе. Существует и противоположный эффект – гиперсоциальные проявления (sociability): установка на постоянное взаимодействие, общение с другими людьми, отсутствие социальной сдержанности. (Представьте, что незнакомый человек, который едет с вами в троллейбусе, начинает расспрашивать вас о детстве, рассказывать о своих друзьях, показывать фотографии, и все это без вашего согласия.)

Познакомимся с пятилетней Лорен. Вот что рассказывает мама девочки: «…у нее гиперчувствительный слух, задержка психического развития, проблемы с сердцем, со сном и приемом пищи… Но хорошая новость в том, что она очень, очень общительная. Она совершенно не сторонится незнакомых людей. Мы можем потратить много времени в супермаркете, потому что она пытается каждому „дать пять“. И с каждым встречным Лорен сразу хочет подружиться. Она наслаждается общением с людьми. Конечно, в глубине души я беспокоюсь, что однажды это может навредить ей. Когда она станет старше, ей предстоит узнать, что такое поведение не всегда поощряется».

У Лорен синдром Вильямса – врожденное, возникающее вследствие хромосомной поломки расстройство, одним из проявлений которого является гиперсоциальность (рис. 1). В меньшей степени, чем обладатели синдрома Вильямса, направлены на общение, но часто улыбаются и смеются, не имея возможности это контролировать, люди с синдромом Ангельмана.

Рис. 1. Вариативность общения в зависимости от уровня социальных навыков. Гиперсоциальность, как и дефицит социальных навыков, встречаются не так часто в популяции

Одно из наиболее часто встречающихся и известных врожденных состояний, при котором социальные навыки, например коммуникации, могут требовать дополнительной тренировки, и есть существенные отличия в восприятии социальной информации – группа РАС. По статистике Центра по контролю и профилактики заболеваний США, в 2014 году около 1 % населения в мире имело диагноз РАС. В 2020 году в США 1 из 54 рожденных детей получил подобный диагноз. Кит Стюарт, британский писатель, опираясь на свой опыт воспитания сына с диагнозом РАС, написал книгу от лица отца, который старается найти общий язык со своим ребенком: «Если разложить социальное взаимодействие на составляющие, становится видно, насколько это все глубоко укоренившаяся привычка. Ты исполняешь некий перечень положенных действий… Всего лишь ритуальный танец, череда повторяющихся социальных подергиваний. Жить с аутизмом – это примерно все равно, что не получить при рождении сборник правил. В понимании Сэма все остальные играют в эту огромную игру, а он должен выяснять правила по ходу действия. Например, что вовсе не обязательно говорить вслух первое, что приходит в голову. Только за последний месяц нам пришлось выкручиваться из щекотливых ситуаций, когда он сказал: 1) матери Джоди, страдающей варикозным расширением вен: «Что это за трубы у тебя на ногах?»; 2) нашей довольно тучной соседке: «У тебя лицо, как желе»; 3) завучу школы на дне открытых дверей: «Папа говорит, что это отстойная школа».

Мы не задумываемся об элементах ежедневного «ритуального танца», который описывает Кит Стюарт в книге «Мальчик, сделанный из кубиков»: нам кажется простым и естественным здороваться с соседями при входе в дом, поддерживать неформальные беседы с коллегами у кулера и вовремя определять, когда нужно срочно свернуть разговор или сменить тему по едва нахмуренным бровям собеседника или изменившемуся тону голоса. Однако все эти элементы социального взаимодействия требуют много ресурсов мозга: для распознавания лиц, чтобы мы могли поздороваться со знакомым, а не стремительно промчаться мимо него на улице; определения эмоций, чтобы не попасть в неловкое положение, продолжая шутить на болезненную для собеседника тему; эмпатии – эмоционального интонирования; ментализации, чтобы представлять ожидания другого человека и понимать «чего от него ждать». Каждая из этих социальных способностей требует активности сразу нескольких областей мозга, и некоторые из них не являются врожденными – мы учимся быть социальными.