Перед танцами Николенька Иртеньев обнаруживает, что у него нет перчаток. «Вниз идти нельзя в таком виде, потому что если меня спросят, отчего я не танцую, что мне сказать?». Мальчик пытается найти выход из положения и в конце концов натягивает найденную в комоде старую грязную лайковую перчатку, не по размеру, с отрезанным пальцем. А через несколько минут сгорает от стыда, когда бабушка выставляет его на посмешище перед собравшимися в зале гостями, «серьезно, но вопросительно посматривая на присутствующих до тех пор, пока любопытство всех гостей было удовлетворено и смех сделался общим». Пройдет некоторое время, прежде чем Николенька сможет прийти в себя и начать общаться. И что удивительно, этот эпизод поможет ему чувствовать себя увереннее среди окружающих людей: «Эпизод с перчаткой, хотя и мог кончиться дурно, принес мне ту пользу, что поставил меня на свободную ногу в кругу, который казался мне всегда самым страшным, – в кругу гостиной; я не чувствовал уже ни малейшей застенчивости в зале».
Каждый из нас имел в жизни много возможностей оказаться на месте Николеньки, а некоторые – даже на месте его бабушки. Сцена из «Детства» Толстого иллюстрирует ту власть, которую имеют над нами социальные нормы. И над теми, кто их нарушает, вызывая всеобщий смех, и над теми, кто смеется, настаивая на соблюдении нормы.
«Девочки должны носить розовое, мальчики – голубое», «Не разговаривай с набитым ртом», «Не перебивай другого человека, пока тот говорит», «Уступи место пожилому человеку», «Поддерживай визуальный контакт, когда говоришь с другим человеком», «Извинись, если наступил кому-то на ногу», «Не стой слишком близко к незнакомому человеку, нарушая его личное пространство», «Не бери еду с чужой тарелки» – всем известны эти правила, или социальные нормы, которым мы стараемся следовать в повседневной жизни.
Несмотря на большой разброс ситуаций, в которых эти правила предписывают нам, что делать можно, а что нельзя, между ними есть много общего. Все они представляют собой набор установок, предположений, какому поведению мы должны следовать, что именно от нас ожидают окружающие в конкретных ситуациях, и поддерживаются не законами, а давлением социальной среды. И когда мы их нарушаем, большинство из нас чувствует почти физическую боль. Николенька Иртеньев помнит пережитый им стыд много лет спустя – и каждый из нас наверняка может не напрягаясь вспомнить подобные эпизоды из собственной жизни.
Власть социальных норм действительно очень велика. И вроде кажется, что никто никогда не умер, когда наступил кому-то на ногу и не извинился, но на деле это не так. История полна примеров, как люди умирали от давления социальных норм: совершали чудовищные поступки вопреки закону, чувству самосохранения и собственным нравственным представлениям только для того, чтобы справиться с давлением общественных ожиданий.
Утром 7 июля 1804 года Александр Гамильтон, первый министр финансов и один из отцов-основателей США, написал завещание накануне предстоящей дуэли с Аароном Берром. Так выглядит завершающий параграф:
«Тем, кто так же, как и я, испытывает отвращение к практике дуэли, может показаться, что я ни в коем случае не должен множить число плохих примеров – я отвечаю, что моя относительная ситуация как в публичном, так и в частном аспектах требует соблюдения чести и порождает необходимость не отклонять вызов на дуэль. Способность оказаться полезным в будущем, будь то в противостоянии вреду или же увеличению благополучия, в тех кризисах наших государственных дел, которые, по-видимому, могут произойти, вероятно, была бы неотделима от необходимости соответствовать общественным предрассудкам в этом конкретном случае».
Александр Гамильтон презирал практику дуэлей, однако он не мог поступить иначе, кроме как подчиниться требованиям общества. 11 июля 1804 года Берр и Гамильтон покинули Манзетен и отправились на место проведения дуэли в Нью-Джерси. Выстрел Александра Гамильтона был мимо цели – по свидетельствам очевидцев, остается неизвестным, случайно или намеренно, однако Берр не промахнулся. Его пуля ранила Гамильтона в живот, разорвав диафрагму и печень и застряв в позвоночнике. Он прожил еще 31 час и умер 12 июля 1804 года.
Александр Гамильтон считал дуэли аморальным и отвратительным занятием, но по меньшей мере он не нарушал закон: дуэли были запрещены в США только в 1839 году. Тем не менее даже закон не смог удержать человека от того, чтобы принести свою жизнь в жертву общественным ожиданиям. Правовое регулирование может как разрушить существующие социальные нормы (вытеснить их), так и быть побеждено ими. Так, дуэли были запрещены во Франции в 1626 году, однако эта практика сохранялась еще очень долго. Несмотря на то что правительство пыталось обеспечить соблюдение запрета, в течение последних 30 лет правления Людовика XIV состоялось более 10 000 дуэлей, в результате которых погибло свыше 4 000 человек.
Профессор экономики Мэттью Джексон предположил, что закон, запрещающий дуэли, был неэффективным, поскольку шел вразрез с глубоко укоренившейся нормой, которая также отговаривала других вмешиваться, чтобы остановить кровопролитие.
Дуэли сегодня запрещены повсюду, но мы все еще продолжаем платить высокую цену за поддержание социальных норм. Так, во многих сообществах до сих пор распространены правила, соблюдение которых приводит к угрозе жизни и здоровью человека. В 2016 году ЮНИСЕФ выпустила руководство, предназначенное для программ обучения менеджеров, способствующих отказу от калечащих операций на женских половых органах (включающих частичное или полное удаление внешних женских гениталий: клитора, малых половых губ, – проводимое без медицинских показаний, зачастую вне медицинских учреждений, людьми без специального образования, без анестезии), а также других травмирующих практик, поддерживаемых некоторыми социальными группами (например, детские браки). Этот документ носит название «Руководство по социальным нормам и изменениям» и включает, помимо прочих сведений, также наблюдения и заметки, основанные на материалах философа и психолога Кристины Биккьери.
По данным ВОЗ на 2015 год, число случаев детской смертности составляло 12,7 миллиона в 1990 году и снизилось до 5,9 миллиона к 2015. 45 % случаев из этого составляет младенческая смертность. Своевременное начало грудного вскармливания (в течение часа после родов, поддержание кормления только грудным молоком до 6 месяцев) понижает младенческую смертность. Однако частота этой практики составляет всего 44 %. Во многих провинциях Африки молозиво, или первое молоко, игнорируется, так как оно считается ядовитым, вместо него дают воду, а твердую пищу вводят слишком рано, что негативно отражается на здоровье младенцев. Кристина Биккьери, исследуя обычаи и социальные практики в Конго, отметила, что женщины все равно отказывались кормить грудью после родов, даже если их уведомляли о преимуществах грудного вскармливания для здоровья ребенка. Они знали, что это полезно для детей, но боялись и не одобряли такую социальную практику, поскольку верили, что другие матери в их сообществе, например, дают детям воду вместо молока, и боялись отличаться от остальных.
Если социальные нормы имеют над людьми такую власть, значит, они оказывают не только отрицательное, но и положительное влияние, закрепляясь на долгие годы в тех или иных сообществах. Нам легко придумать множество примеров полезных устоев: не опаздывать, не толкаться в толпе, не перебивать друг друга. Мы стоим в очереди с совершенно незнакомыми людьми, неуклонно соблюдая неписаные правила даже в отсутствие внешнего контроля (каких-либо санкций). И самые простые, и самые сложные социальные нормы регулируют взаимодействие членов группы – людей, объединенных общими интересами, целями и совместной деятельностью.
Кристина Биккьери ссылается на различные теории, поясняя, какую задачу решают общественные порядки. Они являются эффективным средством достижения социального благосостояния, сокращения социальных издержек. Согласно теории игр, в ситуации коллективных действий эгоцентричные (или «рациональные») решения часто приводят к неэффективному по Парето результату для группы. Парето-эффективность – состояние, при котором значение каждого из показателей системы (в нашем случае – состояния группы) не может быть улучшено без ухудшения других, восстанавливается с помощью норм, подкрепленных санкциями.
Чтобы понять, как социальные правила помогают (а иногда и мешают) нам взаимодействовать с другими, в экспериментальных исследованиях в нейроэкономике используют специальные модели, которые называют экономическими играми. В этих играх чаще всего участвуют 2–3 человека, получающих инструкцию, как себя вести в новой социальной ситуации. Ученые оценивают, как именно в зависимости от поставленных условий может меняться взаимодействие между людьми: становятся ли они более честными по отношению к незнакомцам, начинают ли доверять или же, наоборот, обманывают партнера и заботятся в первую очередь о своих интересах.
Не все виды общественных законов можно изучить экспериментально с помощью экономических игр. Так, к особой категории относят нормы распределения, которые регулируют справедливое, согласно социальным представлениям, характерное для группы разделение доходов и других благ. Эксперименты показывают, что в демократических обществах особенно сильна норма равенства, однако норма распределения может отличаться в разных культурах.
Распределение как норму справедливости можно изучать с помощью подобных игр: известный психолог Даниэль Канеман заметил, что люди, скорее, готовы понести ущерб, чем согласиться с несправедливостью. Один из типичных примеров – экономическая игра «Ультиматум», в которой участвуют два игрока. Их основная задача – распределять игровые очки, которые повлияют на итоговое вознаграждение. Первый участник распределяет очки между собой и другим, в то время как второй игрок имеет право согласиться на его предложение или отказаться, и в случае отказа оба игрока теряют очки в этом раунде. Казалось бы, даже если предложенная сумма очень мала, стоит согласиться, ведь это лучше, чем ничего, не так ли? Однако исследования утверждают обратное: второй игрок отказывается от предложенной доли, если она не соответствует норме распределения, например, норме равенства, даже в ущерб себе.
Нейроэкономисты обычно пользуются в своей работе моделью нейрофизиолога Рида Монтегю и математика Терри Лоренца. Чтобы следовать социальным обязательствам, необходимо иметь 1) представление о существующей (актуальной) в настоящий момент социальной норме в конкретной группе; 2) возможность определять отклонения от социальной нормы; 3) способность ставить себя на место потерпевшего из позиции наблюдателя, третьего лица, которое напрямую не страдает от нарушения социальных норм.
Предполагается, что при отсутствии этих базовых качеств человек даже не сможет воспринимать нарушение социальной нормы и тем более вмешиваться в ситуации, где это нарушение затрагивает интересы других людей.
Что же запускает просоциальное поведение в мозге человека? Экспериментально доказано, что за это отвечает дорсолатеральная префронтальная кора правого полушария. Исследования с воздействием магнитной и электрической стимуляции на эту область обнаружили, что ее подавление ослабляет контроль над «эгоистическим» мотивом – мотивом увеличения своего благосостояния. В этом эксперименте участники играли в «Ультиматум», где каждый раунд менялись партнерами. Компаньон получал 20 швейцарских франков и мог поделиться их частью: 10, 8, 6 или 4 франками, где 10 франков, – конечно, наиболее справедливое предложение. В каждом раунде участникам нужно было согласиться с предложением партнера или отказаться от него. В случае согласия они получали ту сумму, которой поделился партнер, а в случае отказа оба теряли свои деньги. На графике (рис. 23) мы видим, как менялась стратегия игроков, если они получали стимуляцию дорсолатеральной префронтальной коры правого или левого полушария или же плацебо-стимуляцию.
Рис. 23. Схематическое отображение стратегии участников «Ультиматума»
Если активность дорсолатеральной префронтальной коры головного мозга подавлена, как если бы мы могли временно «приостановить» корректную работу нервных клеток этой области, люди соглашаются даже на несправедливый раздел – их поведение руководствуется «эгоистическим» мотивом (как в игре «Ультиматум» они соглашаются даже на самые маленькие предложенные им суммы).
Активность этой области важна и для подчинения порядку анализа контекста ситуации. Например, когда мы видим, что другой человек нарушает социальную норму, и размышляем, стоит ли нам вмешаться или воздержаться от этого. В эксперименте Кристиана Раффа и коллег выяснилось, что когда подавляется (с помощью электрической стимуляции), активность дорсолатеральной префронтальной коры, в зависимости от присутствия возможности наказания участник, принимающий решение о дележе, ведет себя противоположным образом: если он знает, что в текущем раунде у другого участника есть возможность его наказать и решение не будет справедливым, то активация этой области приводит к более щедрым дележам. При этом, если участник знает, что наказание ему не грозит, та же самая стимуляция области, наоборот, чаще сопровождается более эгоистическим поведением (рис. 24).
Рис. 24. Схема к эксперименту Кристиана Раффа
Что же необходимо для того, чтобы мы успешно взаимодействовали с другими? Очень многое зависит от нашей способности определять, с кем «выгодно сотрудничать», а кто, наоборот, может попытаться нас обмануть. В лабораторных экспериментах такую ситуацию моделируют с помощью специально разработанных инструментов, например, экономической игры «дилемма узника» («дилемма заключенного»). В ней одновременно принимают участие два человека, которые не имеют возможности обсудить заранее, как же они будут действовать. В каждом раунде перед ними стоит выбор: «поддержать взаимодействие», то есть «кооперировать», или же «прервать взаимодействие». Важный момент – действия напрямую влияют на выигрыш: если только один участник (назовем его А) примет решение о кооперации, а второй (Б) откажется, то А потеряет сумму выигрыша за этот раунд, а Б приобретет. Если кооперируют А и Б – оба получают сумму, несколько меньшую, чем получил бы «эгоистичный» участник в первом случае. Если оба решают отказаться от сотрудничества, они теряют свои выигрыши. В краткосрочном плане, очевидно, что Б выгоднее прервать взаимодействие и попытаться обмануть А и тем самым получить больший выигрыш. Но если взаимодействие повторяется – А неоднократно участвует в игре именно с Б – гораздо выгоднее «сотрудничать». Таким образом, чтобы предотвратить обман и потерю собственных ресурсов, нам необходима способность распознавать ложь и вероятность жульничества – так сможем «подстраховать» себя от возможных потерь. Для этого нужно уметь представлять систему намерений и убеждений другого человека, что позволяет делать уже известная вам «модель психического». Однако представьте себе, что произойдет, если А будет контактировать не только с Б, но и с другими игроками – В, Д, E и так далее? За счет чего будет поддерживаться взаимовыгодное взаимодействие между несколькими участниками, особенно если они не имеют возможности повлиять на поведение друг друга напрямую? Именно для этого необходимо наличие особых правил, регулирующих это взаимодействие, – социальных норм.
Существуют разные типы норм, которые регулируют всевозможные сферы жизни. Человек усваивает, «что такое хорошо и что такое плохо», наблюдая за «открытым», публичным поведением других людей – членов конкретной социальной группы. Он стремится соответствовать ожиданиям, которые, как ему кажется, предъявляет окружение: как близкие люди (например, семья), так и представители социальной группы, членом которой он себя считает, но лично не знаком (например, если он состоит в каком-нибудь профессиональном сообществе). Человек одновременно может быть членом многих социальных групп, и за счет этого принадлежность к каждой группе порождает множество групповых идентификаций. Они могут совершенно не соответствовать друг другу: например, в сериале «Ганнибал» мы видим одного из главного героев – доктора Ганнибала Лектера, психиатра и серийного убийцу.
Иногда нормы, которые человек усваивает в разных социальных группах, противоречивы по содержанию. Например, родители устанавливают определенный распорядок дня для подростка: «сначала сделай уроки, потом иди гулять», а согласно норме социальной группы друзей, уроки вдруг «окажутся на последнем месте». По какому правилу поведет себя подросток? Большинство читателей уже заранее знает ответ, может быть, даже на основе собственного опыта. Сильнее повлияют на поведение устои той группы, членом которой человек себя в этот момент осознает.
Как такой конфликт норм разрешается? Каждый человек – одновременно член разных социальных групп (семья, рабочий коллектив, группа болельщиков определенной команды), поэтому вероятность, что он воспримет существующие в группе правила и станет им следовать, зависит от того, является ли наблюдаемое поведение общепринятым для всех членов и в какой степени он чувствует себя значимым в ней. Чем выше значение членства в социальной группе, тем сильнее нормы этой группы будут влиять на поведение индивида (в том числе на подростка из нашего примера). Так, в книге Терри Пратчетта и Нила Геймана «Благие знамения» персонаж демон Кроули рассуждает следующим образом: «Я не должен мусорить, да? Хотя, вообще-то, должен, я же демон, в конце концов». Перед тем как совершить действие, Кроули оценивает, насколько оно соответствуют ожиданиям той социальной группы, к которой демон принадлежит. Далее Кроули произносит: «Но никто больше не ведет счет», – и бросает сломанные очки в урну на тротуаре, поступая не в соответствии со своей основной групповой идентичностью.
Можно сказать, что человек не рождается с социальными нормами и механизмами их поддержания: те участки лобных долей мозга, активность которых важна для сохранения поведения, соответствующего общественным устоям, позднее всего созревают в онтогенезе. С момента начала полового созревания до 24–25 лет наблюдаются пролиферация нейронов, утолщение серого вещества и реорганизация связей между различными областями мозга (например, между корковыми и подкорковыми областями). В особенности этот процесс затрагивает префронтальную кору. Белое вещество, или аксоны, – отростки нейронов – покрываются миелиновой оболочкой, которая работает как изолятор, что позволяет быстрее передавать информацию от клетки к клетке.
Поскольку лобные области головного мозга, в частности префронтальная кора, отвечают за программирование, планирование, регуляцию поведения, становится также возможным более успешный контроль импульсов, инициируемых лимбической (эмоциональной) системой, которую преимущественно составляют подкорковые структуры. Например, опираться на долгосрочные мотивы («я съем яблоко, а не пирожное, потому что яблоко полезнее для моего здоровья», «я сделаю уроки сейчас, а не отложу их на поздний вечер»), а не краткосрочные («я съем пирожное, несмотря на то, что оно вредное, но такое сладкое и вкусное», «я только немного посижу в соцсетях, а потом обязательно сяду за уроки»).
Сами представления о социальных нормах формируются в раннем возрасте в результате многократного и долгого взаимодействия с другими людьми (в первую очередь, конечно же, с членами семьи). Первые «зачатки понимания», что социальная ситуация может регулироваться какими-то внешними правилами, «нигде не записанными», обнаруживаются уже в возрасте 3–4 лет, и в этот же период отмечается первое использование протестных слов, обозначающих норму при ее нарушении («нельзя!», «не так!»).
Майкл Томазелло и его коллеги провели исследование, чтобы узнать, как именно происходит усвоение информации о существовании нормы. Трехлетних детей распределили в экспериментальные группы, где они наблюдали за намеренным новым действием взрослого в незнакомой для них игре, случайным выполнением такого действия или же наблюдали, как один взрослый учит другого действию. Задания были самыми простыми: оттолкнуть, подвинуть объект, но определенным образом, например, взять палку с крючком на конце строго вертикально, зацепить ею объект и потянуть на себя. После того как детей знакомили с разнообразными видами таких действий, им показывали марионетку, которая выполняла задуманное с небольшими отличиями, неправильно (рис. 25).
Рис. 25. Схема к эксперименту Майкла Томазелло
Дети протестовали гораздо активнее в случае, если до этого наблюдали, как экспериментатор обучает другого правильно действовать в игре, или видели, как он сам намеренно действует подобным образом по сравнению с тем, когда они следили, что экспериментатор случайно взаимодействует с объектом. Дети неосознанно предполагали, что существуют конкретные нормы, закономерности, даже если взрослый не сформулировал их вслух и не объяснил. Более того, дети не только выводили норму из такого поведения, но и в какой-то степени навязывали ее себе и другим, когда третий участник (марионетка) ее нарушал.
Уже трехлетние дети не пассивно наблюдают за поведением взрослого, усваивая социальные нормы, но активно переносят наблюдаемые действия в категорию предписанных, причем для регулировки не только собственного, но и чужого поведения, формулируя правила, которые распространяются на всех одинаково.
Пять лет – своеобразный «переходный возраст»: например, тогда впервые возникает понимание более сложных норм: «справедливо – это поровну». Пятилетние дети находились вместе в комнате, где один участник в паре принимал решение, а второй наблюдал и мог согласиться либо отказаться. Экспериментальное устройство позволяло выбрать один из двух вариантов: полку с двумя тарелками, на каждой из которых лежало разное количество мармеладных мишек (рис. 26).
Рис. 26. Иллюстрации к эксперименту с тарелками и мармеладными мишками
На одной полке всегда стояли тарелки с мишками 3 к 1, в то время как на второй полке помещали 2 к 2, 1 к 3, 3 к 1 или 4 к 0. В случае если дети видели, что их напарник может выбрать между 3 к 1 и 2 к 2 (где три доставалось тому, кто выбирал полку), они чаще всего отклоняли такое предложение.
Только к 6 годам отмечается готовность вмешиваться в ситуацию несправедливости, наказывая обидчика – фактически поддерживать контроль над тем, чтобы другие следовали социальной норме. Ребятам в рамках исследования говорили, что один из отсутствующих в комнате детей (из каждой пары) разделил конфеты между собой и партнером (получателем). Ребенок-участник при этом мог согласиться с решением, и тогда пропорция конфет оставалась неизменной, или же отказаться, но для этого ему нужно было бы пожертвовать часть своих конфет. Шестилетние дети отвергали неравные предложения гораздо чаще, если они были несправедливыми по отношению к получателю, но делали это менее активно (по сравнению со взрослыми в аналогичных экспериментах), если для этого нужно было тратить собственные ресурсы.
Человек «не рождается» с социальными нормами, но что же происходит в животном мире, есть ли у них устои или что-то подобное? «Соглашение» – результат, из-за которого появляются и права, и обязанности, – социальные нормы, характерно преимущественно для человека. У других приматов исследователи отмечают зачатки того, что мы могли бы назвать социальными ожиданиями – предпосылками социальных норм. Одно из главных отличий: у них, как правило, отсутствуют уникальные для человека механизмы поддержания социальных норм, такие как систематическое социальное наказание третьей стороной.
Например, шимпанзе способны наказать обидчика, отнимающего их собственную еду, но при этом могут не проявлять никакого интереса, когда видят, что крадут чью-то чужую еду, даже если это еда кого-то из их «близких друзей» или «членов семьи». Однако есть интересные общие черты поведения: и человек, и некоторые приматы, например шимпанзе, учитывают реакцию партнера на их собственные действия. Так, в игре «Диктатор» (краткой версии игры «Ультиматум», в которой второй участник не может отвергнуть предложение и вынужден пассивно соглашаться с любым решением первого) шимпанзе, распределяя жетоны в количестве шести штук между собой и своим партнером, предпочитают наиболее выгодный для себя вариант – пропорцию 5/1 (назовем его «несправедливым»). При этом, если тот же самый шимпанзе будет играть в «Ультиматум», то он станет чаще распределять жетоны в отношении 3/3 («справедливое»). Мы можем допустить, что шимпанзе ожидает, что партнер не согласится с «эгоистичным» предложением, а значит, они потеряют то, что имеют.
Когда у шимпанзе есть выбор между сотрудничеством с другим сородичем и конкуренцией, они выбирают сотрудничество в пять раз чаще, как обнаружили сотрудники Национального центра исследования приматов Йеркса. Чтобы определить, обладают ли шимпанзе той же способностью преодолевать конкуренцию, что и люди, ученые сконструировали установку, достать еду из которой можно было бы, только действуя вместе с другим сородичем. В половине тестовых сессий для достижения успеха требовалось участие двух шимпанзе, а в другой половине – трех. В то время как установка предоставляла широкие возможности для проявления конкуренции, агрессии и воровства ресурсов, шимпанзе в подавляющем большинстве выполняли совместные действия – примерно 3 565 раз за 94 часа тестовых сессий. Шимпанзе использовали различные стратегии принуждения, чтобы преодолеть конкуренцию и попытки украсть и забрать все пищевые вознаграждения себе одному: они прямо выражали протест другому с помощью эмоциональных криков, отказывались взаимодействовать с установкой, если «нечестный» сородич находился поблизости, и даже прибегали к вмешательству более доминантных шимпанзе, чтобы помочь другим прогнать «нечестных». Это говорит о том, что способность к кооперации не является уникальной для человека, но имеет общие эволюционные корни с другими приматами.
Так, социальные ожидания обнаруживаются у капуцинов: они склонны к тому, чтобы прекращать взаимодействие в ситуации несправедливости, но с меньшей частотой – люди отказываются гораздо чаще.
Нидерландский ученый Франс де Вааль провел несложный эксперимент с обезьянами-капуцинами Их посадили в прозрачные клетки, чтобы животные могли видеть друг друга, и по очереди предлагали выполнить простое задание – обменять жетон экспериментатора на свой собственный (конечно, такому действию обычно предшествует обучение обезьян в течение нескольких недель). В награду каждая обезьяна получала кусочек огурца и продолжала действие. Но как только второй обезьяне за то же самое задание вручали в награду виноград, а первой все еще доставался огурец, она начинала трясти прутья клетки, прыгать по ней, даже кидать полученный кусок огурца в экспериментатора, всячески демонстрируя явную негативную реакцию на такое поведение человека.
Сравнивая действия людей и обезьян в этих ситуациях, некоторые исследователи интерпретируют такое поведение обезьян как их реакцию на неравенство. Однако называть это «пониманием нормы справедливости» в отношении приматов очень смело. Скорее, приматы могут оценить неравенство и на основании этого сделать прогноз, стоит ли продолжать взаимодействие с конкретным членом группы. Контакта не будет, если он не приносит какую-нибудь выгоду.
По словам Франса де Вааля, чувство справедливости развивалось не ради справедливости как таковой, а для того, чтобы пожинать плоды продолжающегося сотрудничества. Обзор более 35 исследований, связанных с восприятием животными избегания неравенства, показал: то, что мы понимаем под словом «справедливость», стало следствием эволюции желания предотвратить неудовлетворенность партнеров полученными результатами взаимодействия и негативного влияния этой неудовлетворенности на будущую кооперацию. Франс де Вааль и Сара Броснан сосредоточились на литературе, связанной с избеганием неравенства у людей и животных в эволюционных рамках сотрудничества и навыков разрешения конфликтов. Они разделили все случаи уклонения от неравенства на подкатегории «избегания неблагоприятного неравенства» (когда участник получает меньше, чем партнер, или даже теряет ресурсы) и «избегания благоприятного неравенства» (когда мы как участники взаимодействия получаем больше, чем партнер). «Избегание неблагоприятного неравенства» оказалось наиболее распространенным и у людей, и у животных, возникло раньше в эволюции и максимально выражено у человека. Практически все виды животных, кроме человека, избегают уравнивания в ущерб себе, а реакции несправедливости наиболее выражены у животных, которые сотрудничают вне уз спаривания и родства, при этом близость, ранг, пол и качество отношений влияют на результат кооперации.
Де Вааль подвел некоторый итог, говоря, что «…животные или люди необязательно заинтересованы в справедливости как таковой. Они заинтересованы в поддержании хороших отношений, поэтому обращают внимание на то, как делятся ресурсы».
В ситуации социального давления мы почти всегда склонны сопереживать Николеньке Иртеньеву. Но что же его бабушка? Что заставило ее посмеяться над собственным внуком и почему она не могла или не хотела поступить иначе? Ответ кроется в социальном наказании. Это особое поведение, при котором мы тратим наши собственные ресурсы, например, деньги или время для того, чтобы принудить их выполнять социальную норму, когда это принесет нам выгоду «здесь и сейчас». Так, если в настольной игре друзья-участники обнаруживают обман, им нужно изменить свое поведение, чтобы следовать социальной норме. Люди выполняют правила не только потому, что таким образом они идентифицируют себя с группой, но и из-за возможной угрозы наказания за их несоблюдение. Интересно, что люди склонны к социальному наказанию не только когда обнаруживают, что один из них жульничает, и выгоняют его из игры, но и в тех ситуациях, где восстановление нормы может никак не сказаться на их собственном благополучии. Например, если мы становимся свидетелями карманной кражи в транспорте, где страдает незнакомый человек, и поднимаем тревогу, чтобы призвать обидчика к ответу.
Тратить собственные ресурсы (в том числе время) на наказание способны не только те, кто пострадал от нарушения нормы, но и обычные наблюдатели. Это сложное поведение поддерживается активностью нескольких различных нейрональных сетей в нашем мозге. В первую очередь, активируются области, которые вычисляют «степень нарушения»: передняя часть островковой коры и передняя поясная извилина. Мы уже говорили об этих зонах мозга в главе 4, когда разбирали, что такое эмпатия. Передняя поясная извилина участвует в определении любых конфликтов или ошибок в нашем поведении и активна, когда ожидания не совпадают с результатом. Это некий внутренний будильник, сигнализирующий, что что-то пошло не так.
Далее активируются уже знакомые вам области, отвечающие за ментализацию: теменно-височно-затылочная область и дорсомедиальная префронтальная кора. На этом этапе мы пытаемся оценить намерения и, как следствие, степень вины другого человека. И в самом конце, непосредственно перед тем, как формулируем решение о наказании, мы видим активацию дорсолатеральной префронтальной коры, вовлеченной в оценку контекста и материальной выгоды. Подавление активности этой области с помощью транскраниальной магнитной или электрической стимуляции приводит к тому, что люди начинают больше заботиться о собственной выгоде, чем, например, о норме справедливости в социальном взаимодействии, и перестают реагировать на несправедливость по отношению к ним (в частности, принимая проигрышные финансовые предложения, хотя в норме бы отказывались от распределений меньше чем 50 на 50).
Конечно, существует множество факторов, которые влияют на то, насколько часто мы склонны вмешиваться в ситуации нарушения социальных норм. Предполагая, что кто-то наблюдает за нами и оценивает, как рьяно мы следим за соблюдением порядка, чаще вмешиваемся в подобные нарушения, однако в случае, если знаем, что функции ответственного выполняет кто-то еще, частота наказаний значимо падает из-за так называемой «диффузии ответственности».
Этот феномен вошел в литературу под названием «случая Китти Дженовезе», произошедшего в Нью-Йорке в 1964 году. В течение нескольких часов на девушку Катерину Дженовезе неоднократно нападал один и тот же человек, однако, несмотря на многочисленных свидетелей этой сцены, никто из них не вызвался помочь. «Диффузия ответственности» – это психологический эффект, при котором каждый участник инцидента (например, экстренной ситуации или нарушения социальных норм) бессознательно распределяет ответственность между всеми свидетелями; чем больше свидетелей, тем с меньшей вероятностью каждый участник вмешается в ситуацию («поможет кто-то другой»). Именно поэтому, если вы упали и получили травму в гололед, лучше обращаться к конкретному прохожему («Гражданин в красной куртке, пожалуйста, помогите встать»), а не абстрактно просить о помощи («Помогите кто-нибудь встать, у самого не получается»).
Итак, когда мы наблюдаем, как кто-то нарушает социальную норму, и все-таки решаем вмешаться, у нас есть минимум два способа выйти из этой ситуации: наказать виноватого или же помочь пострадавшему. В обстоятельствах, где ставки высоки, нарушение социальной нормы очень велико – первой реакцией является наказание обидчика, а в случае мелких неурядиц или если наблюдателя просят сосредоточиться на том, что происходит с пострадавшим, чаще пытаются помочь. В среднем, в позиции наблюдателя – «судьи» – люди склонны чаще помогать пострадавшему, чем наказывать обидчика. В первую очередь наш «независимый наблюдатель» предпочитает поощрить «хорошее поведение», далее – компенсировать несправедливость или другое нарушение за счет своих ресурсов, и лишь в отсутствие этой возможности – наказывать «отклоняющееся поведение».
Очень важную роль играет контекст (вспомните пример Д. Канемана с боязнью потерь, с которым вы познакомились ранее). Проведем мысленный эксперимент, в котором двое – Валя и Ваня – будут распределять выигрыш. Если решение Вали, распределяющего деньги, будет представлено как распределение выигрышей («Валя решит, сколько денег получит он сам и Ваня»), то наш «судья» будет чаще наказывать за несправедливое распределение, чем компенсировать убытки. В то же время, если действия Вали будут представлены «судье» как манипуляция потерями («Валя решит, сколько денег потеряет он сам и Ваня»), то «судья» будет чаще возмещать убытки «пострадавшему» за счет собственного бюджета.
И социальное наказание, и помощь другому – это просоциальное поведение. Если мы посмотрим, что происходит в мозге в тот момент, когда сторонний наблюдатель видит нарушение общественной нормы и решает, помочь пострадавшему или наказать виноватого, обнаружим, что вентральный стриатум активируется в обоих случаях. Некоторые ученые связывают активность в системе положительного подкрепления с возможным бессознательным импульсом удовлетворения желания наказать преднамеренное злоупотребление доверием.
И животные, и люди чувствуют нарушение норм (несоответствие ожиданиям) и способны постоять за себя – наказать обидчика. Но что отличает человека и делает его истинно социальным животным? Это способность поставить себя в роль арбитра и наказывать за нарушения норм, совершенные по отношению к кому-то еще, даже если собственные интересы не затронуты этим нарушением.
В экспериментах по изучению социального наказания чаще всего используется денежный штраф. Частично это пересекается с реалиями нашей повседневной жизни – штрафами за нарушение дресс-кода в некоторых компаниях, административными штрафами за нарушение правопорядка, например, режима тишины в многоквартирных домах, однако для нашего повседневного взаимодействия с другими людьми это не так характерно.
Какие социальные наказания мы используем в обычной жизни? Самое частое – социальное отвержение, крайней формой которого является бойкот. Каждый из нас так или иначе знаком с социальным отвержением с детства, например, когда нас не принимали играть в какую-нибудь уже сложившуюся компанию. Мы перестаем общаться с человеком, который предал нас, причинил нам вред. Представьте какую-либо ситуацию из своего опыта – наверняка вы испытывали сильные негативные переживания, когда отвергали вас, ужасно неприятно было чувствовать себя исключенным из значимой группы. Почему же на нас такое сильное действие оказывает социальное отвержение?
Когда мы смотрим после болезненного разрыва на фотографию отвергнувшего нас человека, в нашем мозге активируются те же области, что и при переживании физической боли (как если бы мы порезались) – задняя часть островковой области и вторичная соматосенсорная кора. Наш мозг одинаково реагирует эмоционально на физическую боль и социальное отвержение. Те негативные эмоции, которые вы вспоминаете: обида, досада, может быть, разочарование, на языке нейронауки составляют группу эмоций, получивших название «социальная боль» (social pain).
На уровне мозга та же область, которая детектирует конфликт и ответственна за аффективную эмпатию, активируется, когда мы испытываем «социальную боль». Эта область называется передняя поясная извилина. Интересно, что различные зоны этой структуры выполняют разные функции, и до сих пор нет ясного согласия между учеными относительно того, какой из участков передней поясной извилины следует считать главным, ответственным за социальное отвержение: вентральный («передний») или дорсальный («задний»).
Ученые приспособились исследовать социальное отвержение в лаборатории. Для этого были разработаны специальные групповые задачи, например, игра «Кибербол» (Cyberball). В ней респондент участвует в компьютерной игре с двумя партнерами, чье поведение наблюдается только на мониторе устройства (самих участников в лаборатории испытуемый не видит) и предопределено «правилами игры». В первой половине все бросают друг другу виртуальный мяч по очереди, так участник эксперимента чувствует себя включенным в социальную мини-группу. Примерно в середине игры поведение двух других игроков резко меняется: они начинают передавать мяч только друг другу и исключают участника эксперимента из взаимодействия.
Некоторые ученые полагают, что активация передней поясной извилины, наблюдаемая в момент социального отвержения, когда участник видит, что его исключили из взаимодействия, связана и с нарушением наших ожиданий, и с переживанием «социальной боли», что указывает на два возможных механизма социального отвержения.
Социальное отвержение воспринимается нами как отрицательное, болевое событие, являющееся стрессом. Продолжительный хронический стресс, который мы испытываем, способен приводить к физическим изменениям – это один из факторов появления психосоматических расстройств.
Социальный стресс также приводит к негативным изменениям: в шестилетнем исследовании оценивали уровень интерлейкина-6 (IL-6), провоспалительного цитокина – белка-маркера воспалительной реакции. Гиперпродукцию (избыточную выработку) этого белка в ряде исследований связывают с возрастными заболеваниями, такими как сердечно-сосудистые заболевания, артрит, диабет 2-го типа и др. У человека, ухаживающего за супругом, больным деменцией, оценивался уровень IL-6 в плазме крови. По сравнению с контрольной группой, у членов которой отсутствовал подобный показатель социального стресса, уровень IL-6 рос в четыре раза быстрее, при этом его среднегодовые значения не изменялись даже у тех, кто перестал ухаживать за супругом по причине его смерти спустя несколько лет. Это означает, что хронический социальный стресс может влиять на нашу иммунную систему, тем самым повышая вероятность возникновения соматических заболеваний.
Как происходит такое влияние? Мы уже знаем, что передняя поясная извилина играет одну из главных ролей в переживании «социальной боли» при социальном отвержении. Эта связь исследовалась при прохождении «теста социального стресса Триера» (Trier Social Stress Test). В этом тесте участники выступали с импровизированной речью и решали сложные арифметические задачи перед негативно настроенной группой оценивающих «экспертов» (опыт, который наверняка у многих читателей может вызвать бурную эмоциональную реакцию). Было показано, что и такой эпизодический, острый социальный стресс провоцирует увеличение количества двух маркеров: уже известного вам IL-6 и фактора некроза опухоли-альфа (sTNFαRII).
Однако при попытке найти взаимосвязи между активностью мозга в передней поясной извилине в уже знакомой нам игре «Кибербол» и этими маркерами, было установлено, что только рост количества sTNFαRII связан с усилением активности в этой области. Такая ассоциация обнаруживалась и через несколько недель после эксперимента с социальным отвержением в игре «Кибербол». Поэтому мы предполагаем, что степень активности передней поясной извилины при социальном отвержении может послужить маркером: чем сильнее реакция, тем сильнее последствия стресса.
Что происходит, если нас отвергают раз за разом? Оказывается, хроническая социальная изоляция приводит к изменениям активности тех областей мозга, которые ответственны за определение социального отвержения: повышается активность передней части поясной извилины во время социальной изоляции, а также возрастает активность этой же области, если участник был случайно исключен из группы, в которую до этого его приняли. Уже на уровне мозга мы видим повышение чувствительности к социальной изоляции, что может в дальнейшем приводить к неблагоприятным последствиям при повторении изоляции с другими группами.
Как чаще всего человек привык успокаивать себя, когда испытывает неудачу в социальном взаимодействии (ссорится с друзьями, расстается с партнером, переживает конфликты на работе)? Многие подумают о заедании и будут правы – избыточное употребление сладкого или фастфуда в ответ на переживаемый стресс используется людьми как стратегия самоутешения. Но только в 2023 году стало известно, что такое поведение не является случайным: в момент, когда нас отвергают партнеры или социальная группа, усиливается чувство голода. Ученые из Университета Киото (Япония) пригласили 42 респондента играть в уже знакомый нам «Кибербол», где участник либо исключался из группы, либо его принимали в игру. Оказалось, что те, кого отвергали, испытывали повышенное чувство голода сразу после эксперимента в сравнении с теми, кто был принят в группу.
Мы уже знаем, что социальное отвержение на уровне нашего мозга воспринимается почти как физическая боль и вызывает схожие неприятные эмоции. Люди предпочитают (в большинстве случаев) оправдывать ожидания других и следовать социальной норме, чтобы быть принятыми группой и не нарушать взаимодействия. Однако для поддержания существования социальных норм «работает» не только наказание, но и поощрение: например, подросток получит словесное одобрение от родителей, рассказав, что помог пожилой женщине перейти через дорогу в гололед, и в дальнейшем с большей вероятностью поступит так же в похожей ситуации.
Что происходит, когда мы успешно взаимодействуем с другими и, более того, получаем одобрение людей? Ощущение того, что с тобой поступают справедливо, сопровождается активностью тех же областей мозга, которые «включаются», когда мы наслаждаемся какой-либо наградой, например, лакомством (шоколадом или мороженым). Нам нравится получать одобрение окружающих, но и в не меньшей степени мы любим поступать хорошо по отношению к людям: помощь другому человеку активирует нейроны такой структуры, как вентральный стриатум, отвечающей за положительное подкрепление.
Мы начинаем взаимодействовать с другими людьми не из-за давления социальной нормы, но из-за того, что «вознаграждаем сами себя», когда принимаем решение начать взаимодействовать. Но, чтобы продолжить взаимодействовать с другими успешно, иногда необходимы «штрафы» в форме социального наказания.
Что нам может дать дальнейшее изучение социальных норм и механизмов их поддержания? Например, исследование, проведенное в США, показало, что уровень наказания, присуждаемый судьями после заседания, в среднем был выше, чем наказание, вынесенное сразу после признания обвиняемым своей вины (даже при учете фактора тяжести преступления и истории судимостей). В будущем такие исследования могут быть полезными для анализа судебных решений: как мы оцениваем причиненный ущерб, выносим вердикт о необходимости наказания или же прощения.
Социальные нормы дорого обходятся и нарушаются только «большими слезами». Стандарты окружают нас повсюду и могут быть сильнее закона. Социальные нормы регулируют взаимодействие между людьми. У других приматов отмечают зачатки того, что мы могли бы назвать социальными ожиданиями – предпосылками социальных норм. Но у них, как правило, отсутствуют уникальные для человека механизмы поддержания социальных норм, такие как социальное наказание третьей стороной. Для поддержания социальных норм и желаемого поведения мы используем не только социальное наказание, но и социальное поощрение.