О Колчине я слышал еще с конца 80-х. Мы не были знакомы, создался образ. Как и в отношении многих других, подобных ему и мне. Так происходит и без первой приятной или конфликтной встречи глаза в глаза. Колчин в моей голове засел чем-то есенинским – вечно молодой до ушей, кабацкий озорной гуляка. Как говорится, больше улыбайся – за свет не надо будет платить. Если у тебя весеннее настроение – тебе с ним теплее, а в хмуром настроении толкает сказать: «Что ты лыбишься?»

В те годы, пока он не отпустил бороду, Колчин походил на Иванушку-дурачка. Какие-то драки на ровном месте ни из-за чего. Девки с яркими губами на нем виснут. Наперстки весело крутил. Смерти еще не существовало. И уж точно ему в голову не приходило, как степняку, пить кумыс на развалинах демократии.

Чуть позже его имя засверкало грозным «тамбовским» отливом. Если бы мне довелось столкнуться, то учитывал бы, но это не меняло первого ощущения неопасности в череде нарастающей лютости 90-х. От многих уже смердело трупами, а Колчин, казалось, не сможет выстрелить в упор. У него не было выцветших зрачков упыря.

Прошло много лет, и когда его имя застряло в новостной повестке как арестованного организатора убийства Галины Старовойтовой, у меня интуитивно родилось даже не удивление. Недоверие. Не к тому, что он виноват или не виноват. Пройдя своим путем от улицы до спорта, а потом от погон до братвы, я не мыслю по-репортерски. Я не верил, что мафия угробила политика из-за какой-то политики. Жизнь правдивее кино, мифологем общественного сознания, отметин прессы.

Как и многие, я делал журналистику, давал комментарии. Не зная главного, много раз и причем публично говорил примерно так: «Петербург поставил четырех депутатов Государственной Думы: Старовойтову, Глущенко, Шевченко, Монастырского. Последние трое настолько отличаются от Галины Васильевны в диаметрально противоположную сторону – от элементарного образования до биографии, – что она могла просто молча стоять с ними рядом и одним видом показывать: „Гляньте на этих гигантов мысли“. Она их унижала только своим присутствуем. Здесь надо искать происхождение случившемуся. Это иррациональная история, густо обсыпанная фактами, совпадениями, внешне логичными выводами».

Ранний Колчин, 90-е

Через четверть века, в начале 2024 года, я встретился с Колчиным. Спустя такой огромный период времени бывалым людям намного легче разговаривать, о чем раньше и не вздумали бы. Тем более что мы оба как монголы – люди одной судьбы, вражды и воли.

Передо мной стоял спокойный, стройный, уверенный человек. Не знал бы – ответил, что преподаватель высшей школы или староста церкви. Меня опять смутила его христианская бородка – она вновь согнула то мое юное впечатление о нем. Лишь глаза сверкали прежним задором. У меня и не хватает слов описать этот взгляд убедительнее.

– Давай на «ты», – предложил я.

– Мне важно было, чтобы ты это первым сказал.

Обменявшись общими фразами, резко сократив расстояние, я почувствовал возможность спросить самое главное. Медленно, подбирая слова:

– Юра, я ни в коем случае не лезу в секреты. – Через паузу: – Под мое слово – мой вопрос не для того, чтобы броситься что-то писать. То, что тогда случилось, – это же не гангстерская история?

– Нет, конечно.

– Не из-за денег? – уточнил я, практически уже ощущая ответ.

– Нет.

– Не из-за каких-то выборов в Госдуму?

– Нет.

– Ты и твои люди – заработали? Извини.

– Нет, – он ухмыльнулся.

– Тогда что, Юра? Я не понимаю. Я не встречал ни одной братвы, которая бы хотела убить политика не из-за денег или каких-нибудь понятных тем.

Уже потом, в процессе работы, я много разговаривал с вышедшими в тираж гангстерами, вывернувшимися из той мясорубки. Они умеют молчать, и я им говорил о Колчине. Кто-то таращил глаза и пожимал плечами, кто-то говорил: «Никогда бы не подумал». Один мой товарищ даже произнес: «Мне его жалко». Он подразумевал, что жить пиратской жизнью, а умирать по иронии из «Принца и нищего» «за короля в проливе Па-де-Кале» – сумасшествие.

Но ни один не вспомнил, что он в те годы мыслил хотя бы приблизительно, как Колчин.

– Идея, – ответил Колчин с интонацией очевидного, будто мне загадали детскую загадку «Два кольца – два конца, а посередине гвоздик», а я туплю.

У меня было ощущение, что я перерезал нужный проводок и рвануло. В жизни, как в боксе, где самый сильный удар – неожиданный. Буквально за несколько минут мы договорились. Будто решали чепуху – кто поедет за рулем, а кто на пассажирском. Но я обязан был задать принципиальный понятийный вопрос.

– Зачем это надо мне – ясен перец. Зачем это надо тебе? Мы пойдем вдолгую и должно быть всё вчестную.

– Выйдя после двадцатки отсиженного, я отправился в военкомат, но там мне показали приказ, что таких, как я, даже на СВО не берут – я же в списках экстремистов и террористов. Я не могу устроиться на работу – банки не оформляют мне карту, – я же в списке террористов. Мне не купить машину – не дают страховки, – я же в списках. К тому же мне влепили надзор – восемь лет я должен ночью быть дома и не могу поехать на пару дней даже на родину. А уже в середине 90-х, когда патриотизм считался последним убежищем негодяев, я топил против либерализма. И не на психе, не для публики, а искренне радея за Россию. Да, я не национальный герой, но сейчас всё пришло к той моей идее. Ничего не путаю?

Колчин противоположен комплиментам, но, похоже, мир не прощает Колчину его силы.

Как бы напечатали в советской прессе, это толкнуло автора на опасный путь осознания произошедшего.