Уличные банды, группировки, преступные корпорации 90-х развивались неуклонно и поступательно. Уже к концу 80-х у спортсменов закончилась рыцарская традиция «выйдем один на один» – кулачный бой на прочих равных условиях. Нож, пистолет равняли шансы, эффективно укорачивая путь к цели. Стремительное развитие индустрии самоуничтожения быстро перешагивало прошлые табу.

В женщин не стрелять, а потом кто-то при кучной пальбе неумышленно клал официантку или спутницу. В 1994-м Альберт Рижский пригласил даму в ресторан «Шлоссбург» на Большеохтинском, а исполнитель убрал обоих. Получалось, с этого момента теперь можно.

Дети – это святое. В 1997-м с нескольких точек обстреляли автомашину Бройлера, где также сидели его жена и ребенок. Теперь можно, а в 2000-м расстреляли в машине Беню с сыном.

Через «можно» развивается любая система координат, если ей поэтапно позволяют новое «можно». Вот сегодня Роскомнадзор запрещает журналистам употреблять в текстах мат. Представим, что запрет снят. Очень быстро мат появится в цитатах каких-нибудь спикеров. Для начала – к месту. Потому что вовремя и хлестко можно. Потом еще что-то, и, наконец, мы увидим мат в заголовках и на губах телеведущих.

Со Старовойтовой головоломнее. Ничего личного, никакого бизнеса. Образованная женщина никогда не позволяла себе охраны, а когда окружение приводило ей примеры угроз со стороны радикально настроенных патриотов, то она отшучивалась – мол, это предмет изучения не правоохранительных органов, а психиатрии. Значит, куда ни хватай, а всплывает Достоевский.

Литературоведы до сих пор не могут договориться, раскаялся ли Раскольников. Всем нормальным запомнилось, что шел он с топором на одну старуху, а приговорил и ее сестру. Внимательные знают – убил он четверых – процентщицу, беременную родственницу, а мать его умерла с горя. Но лозунгом реет лишь «Имею ли я право?».

– Всё это – непросто. Это же не бандитизм, когда с определенного момента и ты, и другие на тебя смотрят, будто сквозь прицел. Трудно объяснить, да и не писатель я. Но мысли были где-то рядом с тем самым: «имею ли я право». Но без «твари дрожащей», – рассуждает Колчин.

– Когда-нибудь с кем-нибудь ты об этом разговаривал?

– Не с кем было говорить об этом. Вот двадцать лет спустя и поговорили. А тогда к священнику же не пойдешь, мол, батюшка, стрелять мне в Старовойтову или нет? А он тебе скажет: «Руби, Родя, руби. Благословляю».

Я находился в сложных раздумьях. Думал, понимал, что это из-за угла, в женщину. Знал, что к опасной стреле это не имеет никакого отношения.

Вот как-то вспомнилось, как в начале 90-х к нам приехал из Белоруссии брат Васи, и так вышло, что тут же нарисовалась стрела в Озерках. Там лупили какого-то коммерса, он вроде яйцами торговал. Мы приехали, выстроились как положено – кто-то прикрывает, а разговор пошел нехороший, и Вася ударил оппонента. Бывает, но мимо проезжали менты, они увидели, выскочили, а они были по гражданке. Вынули свои табельные стволы, а брат Васи подумал, что это братва, и начал в них стрелять. Они в него. И его убили. Вот он только приехал в Питер, тут же лег, и его сразу отвезли на родину и достойно похоронили.

– Ты произносил «Быть беде»?

Колчин помолчал и выдал:

– Но случилось будто знамение. Звонок к нам на Демьяна Бедного, смотрю в монитор, а там знакомые воры. Говорю своим: откройте, свои. Они такие шустрые, как поедем с ними куда-нибудь, да хоть в хоккей играть, так покупать не надо ничего – всё принесут, чуть ли не с манекенов снимут. Один из них – Мамон – притащил огромную икону Смоленской Божьей Матери в окладе. Говорит: «Мне не нужно, а тебе нужно – забирай». Без денег. За деньги икону я бы не взял. Это было буквально накануне. И я к этому отнесся мистически. Как к одигитрии. С греческого переводится – «путеводительница». Икона все двадцать лет простояла у меня дома. Как хочешь, так к этому и относись, а я верю.

– Что с Мамоном сталось?

– Убили где-то.