– Меня привозят в Большой дом. Создаю интригу – буду говорить только при адвокате. И тут появляется адвокат. Его пригнал наш «тамбовский» Андрей Рыбкин (умер в тюрьме. – Е. В.). Садится следователь. Печатную машинку зарядил, я сразу говорю, что малейшие изменения в протоколе не подпишу. Он мне: «Что вы, что вы, всё как скажешь, всё запишу». А на тот момент фильм по Юлиану Семенову вышел – «ТАСС уполномочен заявить», и там фигурирует перебежчик, агент Трианон. Трианон же так расшифровывается – трижды неизвестный. Я же язык изучал английский, Юрий, Георгий – Джордж, Колчин – Колтон. И сооружаю, что являюсь сотрудником Центрального разведывательного управления США. Мой позывной Трианон.

Это истинная правда, потому что придумать такое невозможно, не нужно и подтверждено документально в материалах уголовного дела.

– Следак на автомате это всё пишет. Потом понимает, что у него пальцы на автомате работают, но что-то не то, и подскакивает: «Ну, знаете ли, здесь экспертиза нужна!» И пошла отработка диагноза.

Для убедительности привожу отрывки заявления Колчина после задержания с гранатой и Глущенко. Их тоже на всякий случай приобщили к уголовному делу по Старовойтовой.

Генеральному прокурору Санкт-Петербурга

от Колчина Ю. Н.

Заявление.

Я профессионал. Я суперагент. В Германии мне применили программу SAT–1. У меня есть диктофон, фотоаппарат и долларами 4700 наличными. Шеварднадзе написал заявление еще до того, но я уже знал. Поэтому у меня пистолет, а граната для ликвидации. Почему нет консула США? Я заявляю официально: в милиции меня били. Потом подослали КГБ, они за мной постоянно следят. Почему меня не обменяли? Я просил направить меня для ликвидации Саддама Хусейна. Я умею стрелять, водить вертолеты. Письмо перехватило КГБ. Все коммунисты – агенты КГБ. Сомнений нет. Меня в тюрьме держать нельзя – будет война с Африкой. Пуго тоже ликвидировали очень серьезно. За мной был хвост. Всего говорить не могу, только в присутствии консула.

Консула ему так и не привели, а психиатра доставили.

Из экспертизы по уголовному делу Колчина о незаконном хранении оружия:

На фоне адекватного поведения просил, чтобы его звали Джорджем, говорил, чтобы с ним особо обращались, «а то будете иметь от меня большую неприятность». Просит позвать его к телефону, «когда будут звонить из США». Не хочет, чтобы его об этом расспрашивали, раздражается: «агент разведки, и всё». Из листочков бумаги делает «визитки», на которых пишет «Джордж Колтон», раздает мед. сестрам, предлагает сотрудничество с ЦРУ, при этом едва сдерживает смех. Занимается физическими упражнениями: «тренирую кулаки». Постоянно чем-нибудь стремится привлечь к себе внимание: «Я объявляю голодовку». Расстройств аппетита, сна не наблюдалось. На беседе в кабинете с врачом испытуемый нарочито затрудняет контакт, уклоняясь от ответов на задаваемые вопросы. Держится неестественно: поза напряженная, взгляд немигающий, устремленный в одну точку. Говорит, что его задержали с гранатой и пистолетом. Для чего ему оружие: «А разве нельзя? Почему на Западе можно, а у нас нельзя? Кто выдумал такие законы?», «Оружие носил при себе, чтобы „было спокойнее“». Намекает на какие-то обстоятельства, отношения с КГБ. Бредовых и галлюцинаторных переживаний не выявлено. Характер мышления конкретный, суждения целенаправленные.

Он считает себя человеком с ненормальной психикой. У него часто были травмы головы. Он является человеком, связанным с ЦРУ, известен под псевдонимом Джорджа Колтона. Первый контакт имел с ЦРУ, когда проходил военную службу в Германии. Гранату, пистолет, нож он получил от неизвестного Сережи и получил установку поехать в кафе для получения дальнейших инструкций. Назначена и проведена амбулаторная судебно-психиатрическая экспертиза. Заявил, что он должен был выдвинуться на встречу с резидентом, но сели на хвост комитетчики. Требовал разговора с КГБ. Обращал внимание на разность зрачков у себя.

В это же время стреноженный Глущенко исполняет в такт свои комические куплеты:

Я, Глущенко М. И., описываю всю ситуацию. Всё началось в 1976 году. На первенстве Европы в Турции как перспективного боксера начали вербовать, вернее остаться в Турции для проф. бокса. Я как патриот своей страны отказался. И тут всё началось в г. Алма-Ата, где я родился.

Приезжали люди и вели переговоры по поводу возврата за границу. Но я остался дома. Они стали за мной следить и сделали на меня установку. Специально познакомили с девушкой и сделали фабрикацию дела, посадили в тюрьму. Городской суд приговорил к 8 годам. Я начал писать во все инстанции, в Прокуратуру, в Организацию Объединенных Наций. И Верховный суд отменил 8 лет. Я сам прилетел в Москву на судебно-медицинскую экспертизу, там меня держали вместо 21 дня – 9 месяцев. Но всё опять с помощью контрразведки Турции. Потом меня признали социально опасным для общества и отправили в алма-атинскую психиатрическую больницу. В больнице при помощи разведки в меня кололи разные лекарства. И вот я вырвался и прилетел в Ленинград.

Поступил в институт Лесотехнической академии и проучился два курса. Затем люди из Турции сделали так, что меня сильно попросили уйти. И также потом из Холодильного института.

Я начал прятаться от них. Почти построил свою семейную жизнь. Женился. И вот опять они напомнили о себе.

31 декабря 1990 года они пришли ко мне и сделали мне предложение, чтобы я передавал им сведения и поучаствовал в подрывной деятельности – взорвать Запорожский танкостроительный завод. Я категорически отказался, и последовал удар.

На протяжении нескольких дней за мной ездила машина «наблюдателей», и в окна подсвечивали фонариком. Эти люди по национальности турки. Вечером ко мне подсел какой-то парень. Я его где-то видел. Мне говорила милиция, что на Некрасовском рынке. Но точно не помню. Попросил, чтобы я его довез до Купчино. Мне было по пути, я ехал к теще. Вдруг за нами увязались три машины. Мне предложили остановиться. Парень, которого я вез, тут же заснул. Я остановился и увидел пистолет. Я испугался.

Я считаю, товарищ генерал, это прямая подготовка, чтобы меня посадили. Прошу разобраться в этом деле.

Что касается прочих показаний, то они также походили на современный стендап.

Вопрос следователя Колчину: «Для чего вам под сиденьем топорик для рубки мяса и ножка от стула?»

Ответ: «Про ножку ничего сказать не могу. Топорик купил для разделки мяса».

Вопрос следователя Глущенко: «Зачем вам колготки?»

Ответ: «Это мои, хотел их продать, они кооперативного производства».