Они въехали в Ртищево на закате.

Город встретил их тишиной и пустыми улицами. Старые пятиэтажки, частные дома с палисадниками, железнодорожный вокзал с разбитыми стёклами – всё это проплывало за окнами «буханки» в оранжевом свете уходящего солнца. Где-то лаяла собака, но далеко, и ветер уносил звук в степь.

Дима вёл машину медленно, объезжая брошенные автомобили. На перекрёстке горел вечный красный – светофор не работал, просто мигал жёлтым, питаясь от солнечной батареи. Странный островок цивилизации среди мёртвого города.

– Жутко, – тихо сказала Маша, глядя на пустые окна. – Как будто все ушли и забыли закрыть дверь.

– Может, так и было, – отозвался Слава. – Эвакуация. Или просто уехали, кто на чём.

Дима остановился у небольшого дома на окраине, рядом с полем и лесополосой. Кирпичный, с крепкими стенами, железной дверью и заколоченными окнами. Рядом – сарай и колодец с журавлём.

– Здесь, – сказал он, глуша мотор. – Место хорошее. Со всех сторон видно, отступать есть куда. И до города недалеко, если что-то понадобится.

Они вышли. Воздух был холодным, пахло прелой листвой и дымом – где-то далеко кто-то топил печь. Значит, в городе всё-таки были люди.

– Проверим дом, – скомандовал Дима, доставая ВСС.

Внутри оказалось пусто. Бардак, сдвинутая мебель, разбитая посуда – следы поспешного ухода. Но печь была цела, крыша не текла, а в подполе обнаружились пустые банки и даже несколько мешков с картошкой, проросшей, но ещё съедобной.

Дима вышел во двор, заглянул в сарай. Вернулся через пару минут.

– Дрова есть. Целая поленница. И инструменты кое-какие. Можно жить.

– Завтра надо будет окна забить получше, дверь укрепить, – сказал Слава, осматривая щели в рамах.

– И запасы проверить, – добавила Маша. – Если в городе есть аптека, мне нужны будут тест-полоски. И просто посмотреть, что осталось.

Дима кивнул, но ничего не сказал. Он стоял у окна, глядя на степь, уходящую за горизонт. Где-то там, в двухстах километрах к югу, был Энгельс. И мать.

Ночь прошла спокойно. Впервые за долгое время они спали не в машине и не в лесу, а в настоящем доме, с печкой, с кроватями, с относительной безопасностью. Дима дежурил первым, сидел у окна с ВСС на коленях и слушал, как ветер шумит в степи.

Где-то далеко выли волки.

Утром они взялись за работу. Дима и Слава укрепляли окна, заколачивая их досками из сарая. Маша разбирала припасы, раскладывая их по полкам, подсчитывала запасы.

– Инсулина, если экономить, – сказала она, – до февраля хватит. А там… посмотрим.

– Найдём, – уверенно сказал Дима, забивая очередной гвоздь. – В аптеках города должно быть. Если не здесь, то в Энгельсе. Я достану.

Он сказал это так, будто речь шла о походе в соседний магазин. Маша посмотрела на него, но ничего не ответила.

К обеду сделали перерыв. Сварили картошку с тушёнкой, поели горячего. Еда казалась невероятно вкусной после недель сухпайков.

– Знаете, – сказал Слава, откинувшись на спинку стула, – мы прошли больше полутора тысяч километров. Через леса, болота, реки. Через бандитов, заражённых, через тот мост. И всё ещё живы.

– И что? – спросил Дима.

– А то, что мы можем. Мы справляемся. И если в Энгельсе никого не окажется, мы найдём другое место. Мы умеем теперь.

Дима посмотрел на него долгим взглядом.

– Умеем, – согласился он. – Выживать умеем. А жить?

– А жить будем учиться, – ответила Маша. – Когда найдём место, где не надо выживать.

Они замолчали. За окном шумел ветер, где-то далеко каркнула ворона. Осень вступала в свои права.

– Завтра, – сказал Дима, – я схожу в город. Посмотрю, что там. Аптеки, магазины, может, люди. Вы остаётесь здесь. Маша, ты за старшую.

– Опять? – в её голосе не было обиды, только усталость.

– Опять. Потому что ты умеешь думать головой. Если я не вернусь через сутки – уезжайте дальше. В Энгельс. Или куда решите.

– Дима… – начал Слава.

– Без споров, – оборвал он.

Дима ушёл на рассвете. ВСС за спиной, два магазина, нож, вода и немного еды. Вернулся уже затемно, уставший, но довольный.

– Люди есть, – сказал он, садясь к печи. – Немного. В частном секторе, группами по нескольку семей. Держатся вместе, выставили патрули. Я с одним поговорил – бывший железнодорожник. Сказал, что в городе тихо, мародёров отбили, заражённых почти нет.

– И что они предлагают? – спросила Маша.

– Жить, – просто ответил Дима. – Никто никому не мешает. Есть обмен, общие правила. Место есть. Можем остаться.

– А Энгельс? – тихо спросил Слава.

Дима помолчал, глядя на огонь.

– Энгельс подождёт, – сказал он наконец. – До весны. Сейчас зима на носу, ехать через степь в неизвестность – самоубийство. Здесь есть крыша, еда, люди. Перезимуем, а там видно будет.

Маша кивнула. Слава тоже.

– Тогда остаёмся, – подвёл итог Дима.

Прошла неделя. Они обживались. Дима помогал местным чинить технику – нашёлся старенький генератор, который удалось запустить. Слава ходил к местному фельдшеру, учился, помогал с лекарствами. Маша сидела дома, вела хозяйство, готовила, чинила найденную в сарае старую рацию.

Иногда она выходила на крыльцо и смотрела на степь. Бескрайняя, пустая, свободная. Здесь не было леса, где могли прятаться заражённые. Всё было видно за километры.

– Красиво, – сказал однажды Дима, выйдя следом.

– Да, – согласилась она. – Знаешь, я думала, что если и умру, то где-нибудь в подворотне Питера. Или в лесу. А здесь… здесь умирать не хочется.

– Не умирай, – просто ответил он. – Мы не для того столько ехали.

Она посмотрела на него.

– А ты? Думаешь о ней?

– Каждый день, – честно признался Дима. – Но я научился не думать слишком много. Если она жива – мы встретимся. Если нет… значит, нет. Но я должен верить, что она жива.

Из дома вышел Слава, зябко кутаясь в куртку.

– Холодает. Завтра, наверное, снег пойдёт.

– Первый снег, – тихо сказала Маша. – Никогда не думала, что встречу его в степи.

Они стояли втроём на крыльце, глядя на затянутое тучами небо.

Снег пошёл на следующий день. Сначала мелкий, редкий, потом гуще, тяжелее. К вечеру степь побелела, и «буханка» у дома превратилась в сугроб.

Дима сидел у печи, чистил ВСС. Слава перебирал аптечку, проверял сроки годности. Маша крутила ручку рации, пытаясь поймать хоть какой-то сигнал.

– Есть! – вдруг сказала она. – Тихий, но есть.

Из динамика доносился далёкий, искажённый помехами голос:

«…повторяю… группа выживших… координаты… запрашиваем помощь… если кто слышит…»

– Где это? – Дима подошёл ближе.

– Не знаю. Сигнал слабый. Может, Саратов. Может, дальше.

Голос стих, сменился шипением. Маша ещё долго крутила ручку, но больше ничего не поймала.

– Кто-то есть, – тихо сказала она. – Там, за горизонтом. Живые.

– Значит, не одни, – отозвался Слава.

– Никогда не были одни, – поправил Дима. – Просто иногда это хорошо, а иногда – плохо.

Они замолчали. За окнами падал снег, укрывая степь белым одеялом.

– Весной, – сказал Дима, глядя на огонь, – мы поедем в Энгельс.

– Мы? – переспросила Маша.

– Мы, – твёрдо ответил он. – Вы со мной. Или я с вами. Мы теперь только вместе.

Слава посмотрел на него, потом на Машу.

– Вместе, – кивнул он.

– Вместе, – эхом отозвалась Маша.

Они сидели в тепле, слушая, как завывает вьюга за окном.

Дима достал из кармана фотографию, посмотрел на неё при свете огня. Мать улыбалась с потёртого снимка, молодая, счастливая, с маленьким мальчиком на руках.

– Скоро, мам, – прошептал он. – Скоро.

Маша сжала в кармане фантик, подаренный той девочкой. Он грел руку.

Слава закрыл глаза и увидел лицо Алисы. Сестра улыбалась ему, как тогда, в последний раз.

– Я найду тебя, – прошептал он. – Обязательно найду.

За окнами падал снег. Степь спала под белым покрывалом. А в маленьком доме на окраине Ртищево сидели трое. Им предстояла зима. Долгая, холодная, неизвестная.

Но они были вместе.

Конец первой книги