Мы умышленно не стали рассматривать физиологические и патологоанатомические проблемы, связанные с психической болезнью; также оставили в стороне и способы ее излечения. Дело не в том, что психопатологический анализ является, де-факто или по праву, независимым по отношению к указанным аспектам; достаточно было бы упомянуть недавние открытия в области физиологии диэнцефальных центров и их регуляторной роли в аффективной жизни, а также новые данные, безостановочно (со времен первых опытов Брейера и Фрейда) получаемые благодаря развитию психоаналитической стратегии, чтобы доказать обратное. Но ни физиология, ни терапия не могут стать теми абсолютными отправными точками, на основании которых отпадет необходимость в психологии психической болезни. Почти уже 140 лет прошло с тех пор, как Бейль открыл специфические поражения при общем параличе и обнаружил частое появление бреда величия на начальных этапах этого заболевания, а мы до сих пор не знаем, почему подобные поражения сопровождаются именно гипоманиакальным возбуждением. И если успешное психоаналитическое вмешательство каждый раз одним и тем же способом выводит на поверхность «истину невроза», то делается это в рамках новой психологической драмы, куда вмешательство этот невроз втягивает.

Таким образом, с психологическими измерениями безумия невозможно совладать на основе такого объяснения или такого упрощения, которые были бы внешними по отношению к ним. Эти психологические измерения следует поместить внутрь того общего отношения к самому себе, которое западный человек сам же и установил вот уже два века назад. Подобное отношение в самом узком смысле и есть психология, в которую он вложил немного удивления, немало тщеславия и самую суть своей способности к забвению; в более широком смысле это зарождение (в форме знания о нем) homo psychologicus, который хранит внутреннюю, беспримесную, ироничную и позитивную истину обо всяком возможном осознании себя и любом знании вообще; наконец, в максимально широком ракурсе это отношение с самим собой есть то, чем человек подменил соотношение себя и истины, отчуждаясь в исходном утверждении, что он сам и есть истина истины.

Подобная связь с самим собой, которая философски обосновывает всякую возможную психологию, смогла быть установлена только начиная с определенного момента в истории нашей цивилизации: момента, когда великое противостояние Разума и Умалишенности перестало происходить в измерении свободы и когда разум перестал быть для человека этикой, а стал – природой. Тогда безумие стало самой природой природы, то есть процессом, отчуждающим природу и заковывающим ее в ее собственный детерминизм, тогда как свобода также становилась природой природы, но уже в качестве ее скрытой души, неотчуждаемой сущности природы. А человек вместо того, чтобы поместить себя перед подобным великим водоразделом в лице Безумца и в открываемой им перспективе, стал на уровне своего природного бытия и тем и другим, и безумием, и свободой, пользуясь в силу своей сущности правом быть природой природы и истиной истины.

Существует веская причина, по которой психология никогда не сможет постичь безумие и совладать с ним: дело в том, что психология смогла появиться в нашем мире только после того, как безумие обуздали и исключили из драмы бытия. А когда оно вспышками и криками проявляет себя, как в произведениях Нерваля или Арто или как у Ницше или Русселя, психология умолкает и остается бессловесной перед этим языком, что заимствует смысл родственных по духу явлений у того трагического разрушения и у той свободы, которые современному человеку предписано забыть лишь по причине наличия «психологов».