Исторические факты свидетельствуют о том, что во всем мире производство ферментированных напитков было женским делом. Они собирали ягоды или растения, используемые с этой целью. Работа в поле была мужским занятием, а женщины занимались домашним хозяйством. Во времена майя, например, женщины выращивали какао, из которого потом готовили горький напиток со специями, пили его сами или отдавали в качестве подношения богам во время священных церемоний. В Мексике до сих пор можно встретить поцол – напиток из какао и маисовой пасты; в прошлом его готовили только женщины. Во многих мифах и легендах говорится, что в древности женщины жили в гармонии с природными стихиями и циклами Луны. В соответствии со своими месячными циклами женщины знали, когда наступает время сева, сбора урожая или плодов дикорастущих растений. Получаемые в результате ферментации продукты также соответствовали этим циклам. Однако научных исследований, подтверждающих подобные верования, не существует.
Так или иначе, на протяжении веков ферментация стала символом женщины, поскольку этот процесс отсылает к идее плодородия, очищения и возрождающегося небесного семени[121]. Поэтому во многих культурах ферментация ассоциировалась с женскими божествами. Самый ранний из сохранившихся рецептов пива был посвящен шумерской богине Нинкаси. На ныне исчезнувшем аккадском языке ее звали Сириш, что означает «брожение».
В древнем городе Мари, который, как сегодня предполагается, находился на крайнем юго-востоке Сирии, пиво, подававшееся к столу в царском дворце, варили исключительно женщины, о чем свидетельствуют документы из царских архивов того времени[122]. Даже сегодня в Черной Африке только женщины имеют право варить доло, традиционное пиво из сорго. Аналогичным образом приготовление тчапало – западноафриканского напитка из проса и кукурузы – до сих пор остается делом женщин старше сорока лет; рецепт передается из поколения в поколение в ходе тайных обрядов посвящения. Сахти, традиционное финское нефильтрованное пиво, варят из нескольких злаков (иногда добавляют хлеб), солодят и коптят в сауне, ароматизируют хмелем и можжевеловыми ягодами. Скандинавские легенды гласят, что женщина по имени Лухи варила пиво, смешивая свою слюну с медом. Похожие истории рассказывали и в Японии, а кое-где слюну в традиционные напитки действительно добавляют: женщины индейского племени вайнас в Гайяне, например, подолгу жуют пасту из маниока, после чего выплевывают ее в кувшин. С этого начинается процесс ферментации. «Женщины в традиционных обществах являются гарантами непрекращающейся жизни, именно они заботятся о детях; ферментация, можно сказать, „естественным образом“ вменяется им в обязанности», – пишет Мари-Клэр Фредерик[123].
Как получилось, что во всех цивилизациях женщины с течением времени утратили навыки проведения ферментации? В Средние века пиво становится прибыльным продуктом, и женщины, которые до этого момента обладали правом голоса при принятии решений, самостоятельностью и финансовой безопасностью, оказались не у дел. Их не принимали в гильдии пивоваров. Здесь уместно привести в пример изготовления саке. В Японии традиция nyonin kinsei («женщины не допускаются») маргинализирует женщин: им запрещено входить в определенные священные места, посещать некоторые церемонии или спортивные состязания, такие как сумо, или заниматься определенными ремеслами – например, готовить саке. Однако в древней Японии (1200–1600) это было женское занятие, о чем свидетельствует термин тодзи – такой титул сегодня носит тот, кто делает саке; первоначально это слово обозначало женщин, стоявших во главе клана или богатого семейства. Они наверняка участвовали в изготовлении саке, но начиная с XVI века были отстранены от этого занятия.
Во Франции женщинам запрещалось приближаться к чанам и бочкам во время менструации, а в Японии считалось, что женский пот, более кислый, мешает правильному брожению риса. Тогда же в Европе началась охота на ведьм, и женщины, варившие пиво, попали в их число. Возникли различные мизогинные поверья: считалось, например, что менструирующая женщина портит копченый бекон, препятствует впитыванию соли окороками во время засолки[124] или не дает хлебу подняться.
С наступлением индустриальной эпохи женщины потеряли связь с миром живых бактерий. Революция в сфере производства продовольствия сделала пиво массовым продуктом. В капиталистической системе производства с ее идеей постоянного роста, а не обеспечения пропитания, мужчины монополизировали пивоварение, некогда бывшее женским делом.
Микроорганизмы бесполы; они трансформируют и метаболизируют материю различными способами. Безусловно подчиняясь четкой организации своего «социального» пространства, они не имеют ни индивидуальности, ни гендера, ни сегментации, ни исключения. Патогенные и непатогенные бактерии сменяют друг друга в установленном порядке вещей или сосуществуют в абсолютном разнообразии. Неужели нет возможности организовать наши общества подобным образом, без доминирования и эксплуатации, но в мирном сосуществовании жизней? Тогда у каждого была бы одинаковая свобода жить и изменять свою жизнь по собственному усмотрению.
Занявшись сельским хозяйством, я столкнулась с банальным деревенским сексизмом. Он вездесущ, иногда проявляется открыто, но чаще всего завуалирован. Вот лишь несколько примеров: рабочие инструменты приспособлены исключительно для мужских рук, статус супруги, работающей наравне с мужем, не защищен, во всех мастерских по ремонту сельскохозяйственной техники висят календари с голыми красотками, в вашем присутствии ведутся разговоры, в которых вы не участвуете, потому что вы женщина, а домашний труд всё еще разделен не равным образом, что влияет на участие женщины в работе на ферме.
Однажды мне попалось английское слово helotism[125], обозначающее любую социально-политическую систему, в которой группа, априори свободная[126], находится в состоянии постоянного угнетения. В биологии оно обозначает своего рода «симбиоз», при котором один организм устанавливает отношения рабства с другим: один вид вынужден «работать» на благо другого вида. Меня это заинтриговало, ведь термины «илотизм» и «экофеминизм» оба относятся к существованию механизмов порабощения и эксплуатации других людей. Действительно, экофеминистки полагают, что господство мужчин над женщинами и чрезмерная эксплуатация природы имеют схожие причины. Это течение в экологической мысли переосмысливает как гендерные проблемы, так и отношения человека с природой.
До сих пор доминирующая политическая и культурная система отмечена бесчисленными механизмами угнетения и сексистских привилегий, в том числе в ферментации. Во французском языке полно таких примеров: большинство слов, обозначающих ферментированные продукты – вино, хлеб, сыр, йогурт, колбаса[127], яблочный и грушевый сидр, – мужского рода. Исключение составляют пиво и квашеная капуста. Булочница (une boulangère) в некоторых словарях[128] определяется как жена пекаря, то есть продавщица хлеба. Во время дегустации вин я регулярно слышу комментарии вроде «Ах, это пахнет гаме[129], это похоже на женское вино» или «Нет, спасибо, я не люблю сладкие вина, это для женщин». Иногда о каком-то вине можно услышать, что оно «бл*дское», причем обращается внимание на его «платье» и на то, «тонкая ли ножка», зато Мальбек, знаменитый сорт винограда, культивируемый на юго-западе Франции, могут оценить за его «мужской темперамент с откровенной и мощной атакой». Это может показаться анекдотом, но именно на таком уровне начинается феминистская борьба… Слова, как известно, имеют политическую окраску, и их использование укрепляет стереотипы и превращает их в реальность. Все эти речевые клише лежат в основе значительной части дискриминации. Порочный круг таким образом замыкается. Это укрепляет и поддерживает бинарное ви’дение мира, в котором противопоставляются мужчины и женщины, мужское и женское начала. Для СМИ женщины это чьи-то «жены», которые помогают мужу – например, виноделу – в его деле. Работа кухарки – это что-то приземленное, а ремесло шеф-повара – наоборот, возвышенное. К тому же шефов-мужчин осыпают похвалами, а та же самая работа, выполняемая женщинами, не замечается[130]. Зато на винных этикетках женщины выдвигаются на первый план, но, как правило, в крайне сексуализированном и унизительном виде – тело становится вещью[131]. Движение #MeToo, призывающее женщин, ставших жертвами сексуальных домогательств, рассказать о себе, широко развернулось в винной индустрии.
Подвести итог сказанному лучше всего словами писательницы и сомелье Сандрин Гойвартc[132]: «Как кулинария, мир вина полон сексизма и сексуализированного насилия. Возможно, это кажется удивительным из-за того, что натуральное вино производится под знаком прекрасной философии прозрачности, честности и дружелюбия. Мы не приемлем сульфитов. Винограду нужно только лучшее. Наши вина – самые живые, самые чистые: мы с глубочайшим уважением относимся к природе. Дело не в политике; мы редко заявляем о своих левых взглядах, однако близость к природе и уважительное отношение к ней, отказ от чрезмерной индустриализации и стандартизации, создание собственных кодексов, мечты о новых возможностях – всё это прогрессивные идеалы. И, следуя подобной логике, это уважение должно распространяться на людей, производящих вино, особенно на женщин, лиц с ограниченными возможностями или подвергающихся расовой дискриминации[133].