Чтобы сконструировать формы (например, буквы), нужно приложить некий материал к поверхности (например, мел к черной доске). Следовательно, на первый взгляд речь идет о некотором конструктивном жесте: конструирование = соединение различных структур (например, мел и доска), чтобы сформировать новую структуру (буквы). Но это ошибка. Писать – значит не прикладывать материал к поверхности, а царапать поверхность, и греческий глагол γράφειν означает именно это. Внешность в данном случае обманчива. Несколько тысяч лет назад люди начали с того, что стали выцарапывать буквы на месопотамских табличках, и по традиции это считается началом письменности. При этом занимались тем, что проделывали отверстия, проникали сквозь поверхность, и так оно остается и по сей день. Писать и сегодня означает инскрибировать, вписывать. Речь не о конструирующем, а о проникающем, напористом жесте.

Мы не осознаем этого жеста, потому что он скрыт от нас слоями еще более толстыми, чем привычка. Письмо – это больше чем привычный жест, это едва ли не врожденная наша способность. В нашем мозгу наряду с центрами контроля дыхания есть центры, контролирующие жест письма. Вот только письмо не содержится в нашей генетической программе, в отличие от генетически запрограммированного строительства гнезд у птиц. Поэтому в случае письма речь идет о жесте. Доказательство: существуют не обученные грамоте люди, которые совершенно непохожи на монструозный случай птиц, не умеющих вить гнезда, и при этом такие люди составляют большую часть человечества. Непросто провести различие между генетической и культурной программой, поскольку человек живет в культуре, подобно тому как животное живет в природе. И всё-таки его необходимо проводить: необходимо отличать жесты от природно обусловленного поведения, поскольку в случае с жестами речь идет о свободе.

Чтобы уметь писать, нам требуются, помимо прочего, следующие факторы: поверхность (гладкая бумага), инструмент (ручка), знаки (буквы), конвенция (значение букв), правила (орфография), система (грамматика), система, обозначаемая системой языка (семантическое понимание языка), сообщение, которое мы записываем (идея), и письмо. Сложность не столько в количестве необходимых факторов, сколько в их гетерогенности. Ручка располагается на ином уровне действительности, чем, к примеру, грамматика, идеи или сюжет письма.

Жест письма подчиняется специфической линейности. Согласно западной программе, оно начинается в левом верхнем углу поверхности; оно продвигается до правого верхнего угла; затем возвращается к левой стороне, прыгнув в точности под уже записанную строчку, а затем продолжается в том же духе, возвращаясь и совершая скачки, до тех пор, пока не достигнет правого нижнего угла поверхности. При этом речь, очевидно, идет о «случайной» линейности, возникшей в результате серии исторических совпадений. Возможны и другие структуры этого жеста, и они в самом деле реализовывались другими культурами. Я имею в виду не только виды письменности с совершенно иной структурой, как в случае с египетскими иероглифами или китайскими идеограммами. Я имею в виду арабское письмо, которое является зеркальным отражением нашего, а также древнегреческую письменность, завитки которой наклоняются в противоположную от направления письма сторону. Эта структура была продиктована нашему жесту письма случайными факторами, такими как неподатливость глиняной таблички заостренной палочке для письма, условность общепринятого латинского алфавита и нарезка бумаги в форме листов. Тем не менее именно эта структура приводит в форму (ин-формирует) целое измерение нашего бытия внутри мира. Мы исполняем и заполняем эту форму как историческую, логическую, научную и прогрессивную, то есть как форму, которая необратима вследствие специфически линейного характера нашего жеста письма. Изменить один-единственный аспект этой случайной структуры – например, предложив писать с иным наклоном, как ахейцы, – означало бы изменить способ нашего бытия в мире.

Пишущая машинка – это орудие, запрограммированное на то, чтобы одновременно создавать наглядные линии и напоминать об определенных аспектах жеста письма. Она движется слева направо, она перескакивает, она звенит, когда доходит до угла, но она также хранит знаки алфавита в памяти своих клавиш. Поэтому она представляет собой материализацию целого измерения западной экзистенции в XX веке, а феноменологический анализ пишущей машинки мог бы стать прекрасным методом самопознания. Широко распространено ошибочное мнение, будто машинка «ограничивает» свободу жеста. Человек свободнее, когда печатает, чем когда пишет с помощью ручки: не только потому, что так ему удается писать быстрее и с меньшими усилиями; но потому, что машинка позволяет легче переступить через правила жеста – именно потому, что она делает эти правила очевидными. Фигурный стих как попытка сделать письмо двумерным возможен только благодаря пишущей машинке. Свобода состоит не в том, чтобы пренебречь правилом (что возможно и при использовании ручки), а в том, чтобы его изменить (что позволяет сделать машинка).

Ручка – это та же царапающая палочка, какая использовалась в Месопотамии, пускай она не только царапает, но и добавляет чернила. Пишущая машинка же, напротив, скорее похожа на клавиатуру. Возразят, что ручка ближе к «гравировке» и в этом смысле аутентичнее. Ошибка. Машинка бьет молоточками по поверхности, и печатание тем самым оказывается более проникающим, в специфическом смысле графическим жестом, нежели письмо при помощи авторучки. Письмо – лишь один из типов феноменализации мышления. Печатание на машинке – это более явная форма мышления, чем письмо при помощи авторучки, куска мела или карандаша. Это характернейший жест письма.

Сравним три примера. Когда шимпанзе колотит по пишущей машинке, она не выбирает клавиши. Текст, который она пишет, будет случайным. Когда набирает машинистка, она выбирает клавиши в соответствии с заранее данным текстом. Текст, который она записывает, обусловлен. Шимпанзе не пишет, она колотит. Машинистка не пишет – она сама оказывается машиной письма для кого-то другого. Писать при помощи машинки – это жест, в котором некоторые клавиши выбираются в зависимости от ряда орфографических, грамматических, семантических, информативных, коммуникативных и прочих критериев с целью произвести текст. Не исключено, что благодаря применению word processor мышлению удастся достичь еще более высоких степеней артикуляции. Если наблюдать за аутентичными жестами письма с помощью машинки, становятся заметны пускай и не сами эти критерии, но по крайней мере их выражения. Тогда говорят, что «видят», как кто-то мыслит. Интроспекция позволяет взломать идеологическое понятие «мышления» и тем самым сделать его более точным.

Кто пишет, тот выдавливает, выражает нечто. Этому соответствует понятие «выражение». Оно означает «надавливать на что-то при помощи чего-то». В этом конкретном случае значение очевидно: кто пишет, тот нажимает на бумажный лист молоточками пишущей машинки, снабженными буквами. Но «выражать» означает также выталкивать из нутра. Это значение в случае с жестом письма менее очевидно. Однако интроспекция подтверждает высказывание, что пишущий выдавливает сокрытую в нем виртуальность, преодолевая сопротивление множества слоев. Спрашивать тут: «Что за виртуальность?» – означает неправильно ставить вопрос, поскольку эта виртуальность будет реализована только в написанном тексте. Текст – это ответ, который пишущему заранее неизвестен. Фактически ответом на вопрос «что человек намерен выразить?» является сам жест письма.

Уместнее вопрос, как устроены те слои, сквозь которые нужно проникнуть, чтобы суметь нажать на клавиши машинки. Литературную критику можно разделить именно по этому критерию – глупая спрашивает: «Что он хочет сказать?», а умная спрашивает: «Преодолев какие препятствия, он сказал то, что только что сказал?» Препятствия эти многочисленны, а некоторые из них древнее письменности. Они относятся к ритмическим и формообразующим правилам, которые противостоят подлежащей выражению виртуальности и навязывают ей определенные структуры. Только проникнув сквозь эти слои, лишь когда виртуальность наталкивается на сопротивление слов, люди решают приступить к письму. До этого момента подлежащая выражению виртуальность равным образом могла пробиться к другим жестам – например, к музыкальной композиции или живописи. Поэтому, если мы говорим о письме, мы должны начать с сопротивления, которое оказывают слова.

Слова – в моей памяти. Они не только инструменты, которые впитывают в себя подлежащую выражению виртуальность и придают ей, так сказать, удобную для набора форму. Слова – это единицы, которые вибрируют и живут собственной жизнью. У них свой ритм, свои гармонии и мелодии. В своих корнях они хранят древнюю мудрость всей истории, наследником которой я выступаю. Они проецируют целый спектр коннотаций. Поэтому я не могу произвольно доставать из памяти слова, «подходящие» к той виртуальности, которую нужно выразить. Сначала я должен к ним прислушаться.

В моей памяти есть слова из разных языков. Они неодинаковы по значению. Каждый язык обладает собственной атмосферой и поэтому сам по себе является универсумом. Неточно говорить, будто я владею теми языками, что хранятся в моей памяти. Разумеется, я могу переводить, и в этом смысле я трансцендирую их все. И в этом же смысле я могу выбирать язык, на котором хотел бы писать. Но в другом смысле именно языки владеют мной, программируют и трансцендируют меня, поскольку каждый из них вовлекает меня в свой универсум. Я не смогу писать, не признав заранее господства слов и языков надо мной. Между прочим, господство это лежит в основе моего решения прибегнуть к жесту письма.

Сила слов так велика, что всякое слово без моего ведома вызывает целую цепочку других слов. Целая толпа слов может восстать против меня и ринуться на клавиши машинки. Подобное écriture automatique[1], такой «поток сознания» – это искушение и опасность, которой нужно беречься. Приятно погрузиться в поток слов, дать ему литься изнутри через пальцы на клавиши машинки, дать ему пролиться на лист бумаги, удивляясь музыкальной красоте слов, богатству их коннотаций и мудрости поколений, которая в них запечатлелась. Но я теряю себя в потоке, а виртуальность, настойчиво стремящаяся к тому, чтобы быть набранной на машинке, при этом растворяется. Повторим, писать – значит отдаваться колдовской силе слов и при этом до известной степени сохранять контроль над жестом.

Эта диалектика между словом и мной, между тем, что говорят слова, и тем, что я хочу написать, обретает совершенно иную форму, когда я принимаю решение говорить вместо того, чтобы писать. Когда я говорю, слова навязывают мне фонетические правила, и когда я их выражаю, они превращаются в звучащие тела и колебания воздуха. Это иная линейность, нежели линейность письма. Поэтому неточно говорить, что письменность – это запись звучащей речи. Транскрибирование магнитофонной ленты – это не написанный текст. В жесте письма диалектика разыгрывается между прошептанной sotto voce[2] речью и мной. Эта диалектика разыгрывается между мной и словами, которые еще находятся в сфере виртуального. Именно в этом состоит прелесть акта письма: он реализует слова. Быть писателем не означает в то же время быть оратором. Рапсод – не поэт. Против письма слова восстают иначе, чем против речи.

Моя работа начинается только после решения артикулировать прошептанные слова в форме букв пишущей машинки. Для начала я должен так упорядочить слова, чтобы выразить всё еще смутную мысль. Сами собой навязываются разные упорядочивания. Логическое упорядочивание: я убеждаюсь, что подлежащее выражению защищается от логического упорядочивания. То, чему предстоит быть выраженным, должно быть правильно нарезано. Затем грамматическое упорядочивание: я убеждаюсь, что два этих способа упорядочивания не всегда согласуются. Я начинаю играть с обоими способами упорядочивания и делаю так, чтобы подлежащее выражению проскочило сквозь противоречия логики и грамматики. Затем орфографическое упорядочивание: я открываю для себя чудо алфавитного кода. Функция запятых, знаков вопроса, возможность создавать абзацы, перепрыгивать через строки и прекрасная возможность так называемых ошибок правописания. (Вопрос: является ли осознанное нарушение правил ошибкой?) Разумеется, я совершаю все эти открытия, пока мои пальцы располагаются на клавишах машинки, а лист автоматически сдвигается машинкой. Подлежащее выражению выражает себя в процессе этой игры, оно реализуется. Поэтому в процессе письма я с удивлением открываю для себя то, что хотел написать.

Неверно говорить, что письменность фиксирует мысль. Письмо – это вид мышления. Нет мышления, которое не артикулировалось бы каким-нибудь жестом. Мышление без артикуляции – это всего лишь виртуальность, а значит, ничто. Оно реализуется исключительно посредством жеста. Строго говоря, до совершения жестов невозможно мыслить. Жест письма – это трудовой жест, благодаря которому мысли реализуются в форме текста. Обладать незаписанными мыслями – означает не обладать ничем. Кто говорит, что не смог выразить свои мысли, тот говорит, что у него не было мыслей. Всё дело в акте письма, всё остальное – миф. В жесте письма так называемая проблема стиля – это не второстепенный вопрос, это сама проблема. Мой стиль – это то, как я пишу, то есть он – это мой жест письма. Le style, c’est l’homme.

«Мышление» выражает себя в самых разных жестах. Но письмо – со свойственной ему прямолинейностью и внутренне ему присущей диалектикой между словами прошептанных языков и тем сообщением, которое нужно донести, – занимает особое место среди жестов мышления. Это «официальное мышление» западных стран. Строго говоря, история начинается с появлением жеста письма, а Запад – это общество, которое мыслит посредством написанного. Всё это скоро изменится. Официальное мышление набирающей вес элиты всё чаще выражается в программировании кибернетических баз данных и вычислительных систем, которые обладают иной структурой, нежели жест письма. А массы программируются посредством технических образов кода и в этом смысле вновь делаются безграмотными (системному аналитику не нужно писать, компьютер функционирует без алфавита, а массовому человеку необязательно читать – телевидение информирует его без букв). Жест письма вскоре станет жестом архаическим, через который выражает себя способ бытия, устаревший в силу технического развития.

На это развитие можно смотреть оптимистически. Фактически жест письма – жалкий, примитивный, малоэффективный и дорогостоящий жест. Алфавит, как по репертуару, так и по структуре, – код, слишком ограниченный для уверенного в себе мышления. Кроме того, инфляция письменных текстов обесценила жест: каждый стал писателем, и всё это уже не выглядит таким уж особенным. Стало очевидно, что вставшие перед нами проблемы требуют, чтобы мы осмысляли их при помощи кодов и жестов гораздо более рафинированных, точных и богатых, чем алфавит. Мыслить нужно посредством видео, аналоговых и цифровых моделей и программ, при помощи многомерного кода. Поэтому письмо неэффективно, а также не имеет ценности с точки зрения выражения экзистенции. Пора это признать и сделать выводы, например, изменив педагогические программы начальной школы.

Всё это верно. И всё-таки есть те, кто не в состоянии постичь этой истины. Архаические существа, в которых слова прошептанного языка звучат столь громко, сильно и обворожительно, что они не в состоянии сопротивляться искушению записать их. Они, конечно, знают, что им приходится совершать линейный, жалкий, одномерный жест. Но они не могут ощутить этой ничтожности. Для них языки с их виртуальностями настолько богаты, что вся литература мира едва-едва начала выводить это богатство на свет, и в случае письма для них не может идти речи об arte povera. Они знают, что письмо больше не стоит затраченных усилий. И всё же они пишут. Мотив их не в том, чтобы информировать других, как и не в том, чтобы обогатить коллективную память, хотя они и могут это утверждать. Это абсурдно: они едва ли выносят жизнь без письма, потому как без письма в ней мало смысла. Об этих архаических существах можно сказать: scribere necesse est, vivere non est.