Эскалатор медленно полз вверх; Максим стоял, задрав голову, и смотрел туда, где яркой полусферой светился наземный вестибюль станции. «Скорее, скорее, скорее», – торопил Максим про себя эскалатор, нервно сжимая поручень из плотной чёрной резины. Но бездушный механизм подъёмника был глух к увещеваниям Максима.

Ступенькой выше стоял средних лет мужчина в сером пальто – его спина наполовину закрывала обзор, из-за этого приходилось задирать голову сильнее и ещё больше нервничать. Временами становилось настолько невыносимо, что хотелось схватить этого в пальто и, отчаянно рванув на себя, бросить вниз, а самому побежать по ступенькам к спасительному свету. Максим с трудом подавлял в себе это желание: во-первых, опасаясь последствий, а во-вторых, догадываясь, что физических сил на такой рывок в его текущем состоянии просто не хватит…

Несколько месяцев назад начались эти неожиданные приступы паники в метро. Максим внезапно ощущал удушье – в вагоне или же на платформе, не важно, – затем учащалось сердцебиение и начинало темнеть в глазах. В считанные секунды он покрывался липкой, противной испариной, ноги становились ватными. Мозг в такие моменты сверлила лишь одна мысль – бежать, бежать скорее отсюда.

И он бежал из метро на поверхность – точно так же, как сейчас…

«…Ну же, давай, давай, давай!..»

Ещё чуть ранее Максим решил круто изменить свою жизнь и первым делом целиком и полностью пересмотрел свои политические взгляды. Если быть точным – разочаровался в оппозиции, которой долгое время симпатизировал. Совершенно и, кажется, навсегда.

Эти политические импотенты ничего не могли – считал теперь Максим – разве что собираться на крикливых междусобойчиках и громко блеять, подменяя своим блеяньем реальные дела. Очевидно, вся их борьба с текущим режимом была направлена исключительно на ослабление страны и хорошо спонсировалась из-за границы…

«…Ну, почти, почти, ещё какие-то полминуты – и я наверху… Но как же бесит этот в пальто!.. Да исчезни уже куда-нибудь!..»

…Эти клоуны просто одурманивали народ. Впихивали в головы неискушённой молодёжи свои смутные и вредные идеи, не собираясь на самом деле улучшать жизнь простого человека. Да и не умели этого.

Все как один кукольные революционеры были одержимы лишь маниакальным стремлением ломать, но никак не строить. Вряд ли их планы простирались дальше крушения режима, на котором они могли хорошо погреть руки и исчезнуть где-нибудь в Европе или США…

«…Фух! Наконец-то!» – мысли перестали лихорадочно метаться, Максим физически ощутил облегчение. Сердце больше не билось, дыхание нормализовалось, едва он ступил с эскалатора на твёрдую землю.

Максим решил, что с деструктивными сектантами – как он окрестил про себя политическую оппозицию в стране – ему больше не по пути. Он должен заниматься созидательными вещами: самосовершенствоваться, развиваться, работать на благо своего отечества. И он начал это делать – порвал с протестными акциями, ударился в работу, а параллельно завёл блог, в котором освещал по мере возможностей достижения своей Родины.

Старые знакомые из оппозиции временами подшучивали над Максимом: мол, его блог и не блог вовсе, а обычная комсомольская газетёнка с восторженными отчётами о рекордных урожаях брюквы, но Максу было плевать: он ненавидел этих разрушителей и считаться с их мнением не собирался. Рано или поздно мы прижмём эту гадину – думал про себя Максим, удаляя из блога негативные комментарии бывших знакомых. В их существовании он видел недоработку соответствующих органов, которую, как он надеялся, со временем должны были исправить.

…Качнулись прозрачные двери станции метрополитена с надписью «Входа нет», в лицо ударила струя свежего воздуха. «Наконец-то!» – обрадовался Максим, ощущая, как отпускают его цепкие щупальца страха, подавлявшего сознание и волю ещё каких-то пару минут назад…

Была, конечно, и ещё одна причина, по которой Максим решил порвать со старыми знакомыми и пересмотреть свои взгляды – хотя он в этом ни за что не признался бы. Женя. Эта юная бестия, с которой он познакомился на одном из многочисленных митингов, проходивших три года назад, и с которой, как думал Максим, у них были отношения, выходящие за рамки просто дружеских, в конечном счёте предпочла другого. Этого недоноска Колю – прыщавого студента, у которого, по мнению Максима, вместо мозгов была несвежая шаверма, вяло плескающаяся в дармовой кока-коле.

…При воспоминании о Жене и Коле у Максима непроизвольно сжались кулаки в карманах и заскрипели зубы. «Ненавижу!» – подумал он про себя со жгучей злобой. Эти ублюдки умеют только крушить и ломать.

Я столько сил потратил на то, чтоб быть вместе с Женькой, и что в итоге? Разбитое сердце и вынесенный мозг! Нет, таким людям нельзя доверять будущее государства. Им нужно закрыть рты, задвинуть их на периферию, опустив до уровня обычных маргиналов… а если не поймут – то применить и более жёсткие меры…

У Максима были мысли написать на Женю донос в компетентные органы, уж после такого – он был уверен – её выпрут из института с волчьим билетом, но остатки былых чувств удержали от этого шага. Кто знает, вдруг она ещё передумает? Ведь это старые евреи просто промыли девчонке мозги…

Максим очень надеялся, что его возлюбленная всё же одумается. Молодости свойственно бунтарское поведение – это так же естественно, как и то, что за зимой приходит весна, а за весной – лето. Но бунт ради бунта разрушителен. Он может увести по дороге иллюзий и закончиться, в конечном счёте, актом предательства. Поэтому главное – вовремя остановиться. Как это сделал он, Максим.

Собственно, именно из-за Жени он и поехал сегодня в центр. Максим слышал, что оппозиция проводит там очередную акцию протеста. Ему было интересно посмотреть на бывших соратников, на то, как их будет мутузить ОМОН, но прежде всего он надеялся встретить свою возлюбленную. Конечно, неприятно, что они теперь по разные стороны баррикад, но взглянуть на неё вновь хотелось просто невыносимо. Кто знает, вдруг ему удастся перекинуться с ней парою фраз, удастся донести до неё свои мысли, убедить в ошибочности избранного ею пути…

Максим перешёл улицу, свернул в небольшой сквер, желтевший увядающей листвой. Сентябрьский ветер внезапно налетел из-за домов, ледяными руками цапнул лицо, с разбойничьей лихостью прошелестел в кронах деревьев и полетел дальше.

«Уличный ветер лучше затхлого дыхания подземки, – подумал Максим, – от этих сквозняков в метро я начинаю задыхаться, а тут могу дышать полной грудью…»

С другой стороны сквера в торце старого облупившегося здания находился продуктовый магазин. Максим зашёл в него и приобрёл бутылку воды. Оказавшись снова на улице, ловким движением свернул с неё пробку и сделал несколько глотков. Хорошо!

С ополовиненной бутылкой Максим пошёл дальше по улице в сторону Марсова поля, где должен был состояться оппозиционный митинг. «Посмотрим, сколько неудачников собралось сегодня», – злорадно подумал про себя и легонько улыбнулся. Слава богу, приступ паники прошёл безвозвратно.

По мере приближения к месту митинга Максим подмечал, как на улице становилось всё больше людей с флагами и транспарантами, а ещё больше – сотрудников полиции и росгвардейцев.

«Правильно, беспорядков допустить нельзя, – думал он. – Мы, честные патриоты России, для того и платим налоги, чтобы люди в форме защищали нас от оппозиционного сброда, которому только дай волю – и он пойдёт громить и мародёрствовать…»

Максим смотрел в интернете, что творили в США распоясавшиеся негры, которым на волне ныне модной толерантности дали слишком много свободы. Погромы, грабежи и убийства – такого нельзя было допустить здесь, на земле предков. Всех дикарей нужно было прижать к ногтю. Во имя процветания страны.

Странно, что раньше он сам этого не понимал. Грезил о какой-то мифической свободе, о торжестве справедливости и равноправии… Свобода – просто красивое слово, которым ушлые демагоги дурят простаков с незапамятных времён. По факту же никакой свободы не существует и никогда не существовало, а то, что пытаются выдать за неё, – лишь вредные иллюзии и заблуждения, способные повести человека по губительной дорожке.

Мы все живём в обществе, где коллективные интересы гораздо важнее интересов отдельно взятой личности. И эти интересы в разы важнее любой свободы. Иначе невозможно развитие, невозможен прогресс. Максим вспомнил сюжет знаменитой басни про лебедя, рака и щуку – вот-вот, точно так же было и с оппозицией: апологеты свободы не могли договориться, не могли перешагнуть через свои личные амбиции, через своё ограниченное понимание свободы, прийти к общему знаменателю – и оттого они всякий раз терпели крах. Общий успех невозможен, когда каждый тянет в свою сторону. Чтобы развивалось общество – нужно поступиться свободой его отдельных членов. Так теперь считал Максим.

Наконец он вышел к Марсову полю. Площадь со всех сторон была оцеплена ОМОНом, грозные серые «Уралы» по периметру словно напоминали собравшимся манифестантам, что любая выходящая за рамки закона выходка будет караться по всей строгости этого самого закона. Где-то над головами протестующих мегафонными раскатами неслась знакомая по множеству митингов полицейская мантра о возможной ответственности организаторов и участников сборища.

А народ всё прибывал к месту митинга, напирая сзади – из узких улочек на подходах к площади, с набережных Мойки и Фонтанки, от Инженерного замка. Максим сам не заметил, как оказался в самой гуще собравшихся.

Где-то рядом начали скандировать, толпа моментально подхватила лозунг. Сотни остервенелых глоток принялись по слогам повторять старую как мир присказку о необходимости смены власти. Максим вновь ощутил чувство тревоги, сходное с тем, что посетило его полчаса назад в метро. Наверное, поход на митинг был не самой лучшей затеей.

Он решил, что надо отсюда выбираться, – встретить Женю среди такого скопления людей казалось маловероятным. Видимо, не судьба им снова пообщаться…

Но только он начал протискиваться к выходу, как среди митингующих произошло оживление – Максим обернулся и увидел, что в толпу вклинился ОМОН, с которым тут же сцепились несколько оппозиционеров. Отмахиваясь от наседавших гвардейцев руками и ногами, они не давали тем утащить своих товарищей за линию оцепления.

Максим почувствовал, как внутри него поднимается жаркая волна праведного гнева. Одно дело – кричать до посинения свои бессмысленные лозунги, совсем другое – вступить в силовой конфликт с представителями власти!

«Надеюсь, сейчас эти выскочки огребут по полной!» – подумал он про себя.

Тем временем ОМОН пустил в ход резиновые дубинки, щедро охаживая ими протестующих.

«Так их! Так их!» – пронеслось в мозгу Максима. Он прекратил выбираться из толпы и, наоборот, непроизвольно двинулся назад – к месту побоища. Ему было любопытно посмотреть, как ОМОН свинтит этих самовлюблённых недоумков, расшатывающих порядок в стране.

Подобравшись поближе, Максим увидел, что в столкновении участвует уже с десяток человек: манифестанты пытались отбивать своих задержанных товарищей, которых гвардейцы выдёргивали из толпы. В ответ ОМОН плотней смыкал щиты и орудовал резиновыми «демократизаторами» ещё усердней.

– Давай, давай, ребята, пизди говноедов! – Максим сам не заметил, как с губ сорвался злорадный возглас. Сцена избиения оппозиционеров вызвала у него бурю восторженных эмоций. – Давай, не жалей их!

Он не испытывал сочувствия к своим недавним единомышленникам. Все они жестоко заблуждались, и вправить им мозги мог только хороший удар дубинкой по голове! Максим надеялся, что на эти удары режим сегодня не поскупится…

Внезапно кто-то сильно толкнул его в спину. Повинуясь импульсу толчка, Максим на секунду потерял равновесие и по инерции сделал несколько шагов вперёд – толпа, словно по мановению волшебной палочки, расступилась перед ним, пропуская на передовую.

Максим оказался перед строем гвардейцев, где полным ходом шло побоище. Не успев толком разобраться, что произошло, он почувствовал, как сзади же его схватили и, заломив руки крепким захватом, нагнули к земле.

Машинально он попытался рвануться из захвата, но тут же получил отозвавшийся жгучей болью удар под коленный сустав. Припав на одну ногу, он повис на руках тех, кто схватил его.

– Не рыпайся! – приказали ему и поволокли за стену из омоновских щитов, которая на секунду расступилась, пропуская конвой с задержанным, и тут же сомкнулась за ним.

– Это какая-то ошибка! – закричал Максим, понимая, что омоновцы схватили его, приняв за одного из манифестантов. – Я не с ними!

– Молчать! – один из конвойных от души пихнул его кулаком под рёбра. Максим охнул, вновь ощущая подступающее удушье. Чёрт, и зачем он только попёрся на этот митинг, будь тот неладен!

Не давая толком поднять головы, его тащили мимо строя гвардейцев – туда, где серой равнодушной колонной выстроились автозаки. Максим решил не вступать в полемику, пока его не отконвоируют в транспорт для задержанных и он не увидит кого-нибудь из офицеров.

Его запихали в автозак, где уже было с полтора десятка манифестантов. Омоновцы довольно грубо втолкнули его внутрь и сразу закрыли за ним дверь. Максим осмотрелся.

Большинство задержанных были значительно моложе его, но он увидел среди них и пару людей довольно преклонного возраста.

«Этим-то старым пердунам чего дома не сидится?» – с раздражением подумал про себя Максим. Задержание не входило в его сегодняшние планы, и идея с посещением митинга теперь казалась абсолютно дурацкой, что злило и выводило из себя.

Он плюхнулся на свободное место, с надеждой уставившись на дверь автозака. Секунд через сорок она отворилась и в неё одного за другим затолкали ещё троих протестующих с улицы. Вслед за ними внутрь поднялся майор Росгвардии, который хозяйским взглядом окинул нутро спецтранспорта.

– Под завязку! – крикнул он кому-то снаружи. – Можно отправлять!

Максим понял, что это его шанс.

– Товарищ майор! – бросился он гвардейскому начальнику. – Это какая-то ошибка! Меня задержали по ошибке! Я не… – Максим окинул презрительным взором остальных задержанных, – не с этими!

Майор посмотрел на него суровым взглядом, потом немного смягчился и ухмыльнулся:

– Да у меня тут все по ошибке, паря! Сейчас в отделение проедешь, там разберутся.

– Какое отделение? – Максим повысил голос, чувствуя, как в нём засквозили истерические интонации. – Не имеете права!

– Ну-ка сел на место, – майор вновь ожесточился, кольнул холодным взглядом, – права будешь в своей любимой Европе качать, а у нас тут Россия!

С этими словами он покинул автозак и захлопнул за собой дверь. Максим понял, что влип в крайне неприятную историю.

Потом их долго возили по улицам Петербурга. Складывалось ощущение, что это сделано нарочно для того, чтобы подольше подержать протестующих в холодном и неприветливом нутре автозака. Несколько раз Максим ощущал накатывавшие приступы удушья, но силой воли кое-как подавлял их. Шансов выбраться всё равно пока не было.

Наконец автозак причалил к отделению полиции где-то в районе проспекта Ветеранов. Ещё минут сорок задержанных томили внутри машины, потом, наконец, вывели всем скопом на улицу и под присмотром омоновцев препроводили внутрь участка. Там их определили в какое-то просторное помещение без окон с похожим на трибуну возвышением и стоящими напротив рядами кресел – судя по всему, актовый зал. Максим расположился в первом ряду, поближе к выходу. Он ещё надеялся уладить это недоразумение.

До этого ему, конечно, уже доводилось бывать в полицейских участках, но в этот раз попадание сюда точно не входило в его планы. Вдвойне обидно было оттого, что сегодня задержали действительно ни за что, да ещё и держали теперь в компании идеологических врагов. Точнее, в компании клинических идиотов, как считал Максим.

Потянулись минуты тягостного ожидания. Максим напряжённо откинулся в кресле, глядя на входную дверь и не вступая в разговоры с остальными задержанными. Через несколько минут в дверь заглянул полицейский, посмотрел в зал, вяло шевеля губами – словно считал про себя, – затем исчез, плотно притворив дверь за собой. Попытки Максима привлечь его внимание к собственной персоне успехом не увенчались.

Ещё минут через двадцать привели новую партию задержанных. Как и тех, с кем сюда прибыл Максим, их запустили внутрь, велев рассаживаться по местам. Две девицы, сидевшие неподалёку от Максима, вскочили со своих мест и побежали к полуоткрытой двери, в которой маячил полицейский, впускавший внутрь новых задержанных. Максим навострил уши.

Девицы просились в туалет. Полицейский поначалу вяло отнекивался, для наглядности отрицательно мотая головой, затем всё же сдался и разрешил, позвав кого-то из коллег женского пола из коридора в качестве сопровождающей. Увидев это, Максим тоже поднялся со своего места и рванул к дверям, в его сердце затеплилась надежда.

– Товарищ… тьфу!.. что это я?.. Господин полицейский!.. – начал он, немного заикаясь от волнения. – Позвольте переговорить со старшим по званию!

Максим к своему глубокому сожалению плохо разбирался в полицейских чинах и званиях и не мог по погонам отличить сержанта от капитана, поэтому не знал, к кому и как сейчас обращаться. Однако полицейский, приведший новую группу свинченных на митинге оппозиционеров, казался ему заслуживающим доверия и вполне авторитетным в полицейских кругах персонажем. Поэтому он сейчас и смотрел заискивающе тому в глаза.

– Чего хотел-то? – как-то буднично и даже уничижительно спросил в ответ полицейский. Было видно, что ему безразлична судьба как Максима, так и любого другого сидящего в зале. Он просто выполнял свою неблагодарную работу.

– Мне бы старшего… – сникнув и понижая голос, промямлил Максим.

– Ну, я, я тут старший, – теряя терпение, сказал полицейский, – а хотел-то чего?

Максим выругался про себя. Старшего по званию – того, кто внимательно выслушает, поймёт всю чудовищность совершённой в его отношении ошибки и отпустит Максима на все четыре стороны – он себе представлял немного по-другому.

– Меня это… – Максим продолжал тянуть слова, робея перед полицейским, – незаконно задержали… Я ведь даже не митинговал… Так, посмотреть пришёл… На этих… – Максим сделал паузу, подбирая наиболее подходящий эпитет, затем мотнул головой в сторону сидевших в зале задержанных, – на этих чучел…

– Ага, рассказывай мне, как же, – скривился в усмешке полицейский. – Все вы тут у нас ангелы. Никто ни в чём не виноват, и все оказались на НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЙ, – он подчеркнул это слово, – политической акции случайно… Может, и на ОМОН бросались случайно?

– Я… я… ни на кого не бросался! – Максим понял, что ему не верят, но всё ещё пытался отстоять свою позицию.

– Слышь, сказочник, иди на место, не морочь мне голову, – полицейский посерьёзнел и железными интонациями своего голоса давал понять, что ни Максим, ни его россказни ему не интересны, – там уже дела заводят на вас, скоро следаки приедут. – Он на секунду замолк, потом продолжил: – Так что сиди тихо и жди своей участи…

Максим почувствовал что-то похожее на удар под дых, хотя сейчас его никто не бил. Верхнюю часть живота пронзило болью, диафрагма резко ушла вверх, вытесняя воздух из лёгких. Он ощутил, как в груди стало пусто и жарко одновременно.

– Вы не имеете права! – завизжал Максим – Я ни на кого не прыгал. Я задержан случайно и по ошибке… Я требую адвоката!

Полицейский не стал его слушать, вместо этого он довольно грубо толкнул Максима в грудь – так, что тот непроизвольно сделал шаг назад, оказавшись на расстоянии от двери чуть большем, чем требовалось для того, чтобы помешать её закрытию. Воспользовавшись этим, представитель власти захлопнул дверь и провернул в замочной скважине ключ, отрезав Максима от свободы и казавшейся ещё возможной справедливости. Максим понял, что, кажется, теперь он здесь надолго.

Упав духом, он пошёл на своё место, где вяло плюхнулся в кресло, обхватив голову обеими руками. Его охватила апатия – от того, что он не мог покинуть полицейский участок по собственному желанию, от того, что его никто не желал слушать, от того, что чудовищная ошибка могла запросто поломать его судьбу. А ведь он просто хотел созидать…

… – Хорош спать, – Максим почувствовал, как его трясут за плечо, открыл глаза: над ним склонился незнакомый полицейский. – Вставай, пошли, – сказал он Максиму, – вызывают тебя…

– Куда? – не понял Максим.

– Сейчас увидишь, – как-то недобро усмехнулся полицейский.

Они вдвоём вышли из зала, где расположились задержанные. Судя по тому, что многие из них спали, был уже поздний вечер или даже ночь. Максим не помнил, как задремал и сам… Одно было ясно: быстро выбраться из полиции, как он планировал, ему так и не удалось…

За разбудившим его полицейским он проследовал по длинному коридору, затем по лестнице поднялся на второй этаж. Они оказались перед металлической решёткой, отгородившей проход в такой же длинный коридор, как на первом этаже, только с множеством одинаковых коричневых дверей. Полицейский достал из кармана связку ключей и, приложив один из них к магнитному замку, открыл решётку.

– Проходи, – сказал он Максиму, пропуская того вперёд.

Максим шагнул в коридор, полицейский проследовал за ним. Решётка с неприятным скрипом захлопнулась за спиной.

Они прошли мимо всех дверей до конца коридора, где было расположено забранное решёткой и выходившее в заставленный полицейскими машинами двор окно. Здесь полицейский обогнал Максима и приказал остановиться. Затем постучал в одну из расположенных друг напротив друга крайних дверей и, не дожидаясь ответа, приоткрыл её, просунув голову внутрь:

– Ещё одного привёл, запускать? – спросил конвоир у кого-то внутри кабинета.

Максим услышал, как ему ответили: «Запускай».

Конвоир повернулся к Максиму:

– Проходи, – сказал ему, освобождая дорогу.

Максим шагнул мимо конвоира, вошёл в приоткрытую дверь. Конвоир закрыл её за ним, оставшись ждать в коридоре.

В небольшом кабинете стоял стол, за которым сидел мужчина средних лет в гражданской одежде. Позади него отливало тёмной синевой сумерек зарешечённое окно, в котором слабо отражался свет уличного фонаря. В другом углу кабинета, у самой двери был небольшой диван или даже кушетка, на которой расположились два молодых полицейских в форме.

– Здравствуйте, – поздоровался Максим с присутствующими в кабинете.

– Проходи, – сказал ему тот, который был по гражданке и, судя по всему – главный здесь. – Присаживайся.

Он указал Максиму на стул, стоявший напротив его стола. Тот сел.

– Документы есть с собой? – спросил «гражданский», как окрестил его про себя Максим.

– Нет, – Максим отрицательно помотал головой.

– Значит, можем задержать тебя на сорок восемь часов… – пробубнил себе под нос гражданский.

– Товарищ… Господин полицейский! – Максим понял, что, наконец-то, попал к важному чину, который мог исправить досадную оплошность судьбы и выпустить его из участка. – Меня задержали по ошибке! Я лишь проходил мимо! Это просто недоразумение!

Полицейский пропустил его монолог мимо ушей.

– Фамилия, Имя, Отчество? – задал он Максиму вопрос.

– Лачугин Максим Антонович, – с готовностью произнёс тот.

– Год рождения?

– Тысяча девятьсот восемьдесят третий…

– Кем работаешь?

– Ну, я это… – Максим не хотел называть место работы, опасаясь, что полицейские могут написать туда какое-нибудь компрометирующее его письмо.

– Впрочем, не важно, – гражданский посмотрел на Максима исподлобья. – Ну и?

Тот не понял, чего от него хотят.

– Извините, я не совсем понимаю… – промямлил Максим.

– Зачем на омоновцев бросался, пятая колонна? – спросил его гражданский.

Максим нервно сцепил пальцы в замок.

– Я же говорю: я не бросался. Меня задержали по ошибке…

Гражданский продолжал игнорировать его слова.

– В курсе, что одного омоновца травмировали, сейчас он в реанимации?

Максим округлил глаза. Конечно, он был не в курсе. Более того, он был готов негодовать по этому поводу наравне с полицейскими, потому что ему было очевидно, что протестующие тут явно переступили черту.

– Твоих рук дело? – в упор спросил гражданский.

– Да вы чего?.. – Максим чуть не сказал «совсем офонарели?», но вовремя осёкся. – Что вы, что вы… – замахал он руками, – я ничего такого не делал. Я же говорю: я случайно там оказался…

– Не понимает… – снова пробубнил себе под нос гражданский. – Не понимает…

Он посмотрел мимо Максима – туда, где на кушетке расположились двое полицейских в форме.

– Ну-ка, ребята, объясните молодому человеку, пожалуйста.

Максим не успел ничего толком сообразить, как его резко схватили сзади, заломили руки за спинку стула, ещё через секунду защёлкнули на запястьях наручники. Он рванулся, но безуспешно – лишь руки обожгло острой болью. А ещё через мгновение ему на голову с противным шуршанием натянули целлофановый пакет.

Максим почувствовал, как пакет обхватил его голову, неприятно прилип к лицу, закрывая нос и рот, не давая дышать. Инстинктивно он дёрнулся, пытаясь сделать хоть что-то, но тут же получил ощутимый удар по шее, затем под рёбра. Он вскрикнул, но его крик поглотил пакет.

Максим ощутил, что задыхается. То, что пугало его все последние месяцы, наваливаясь внезапными приступами асфиксии в метро, нежданно случилось с ним наяву, материализовалось ужасающим трагическим представлением, в котором ему была уготована роль загнанной жертвы.

Он задыхался. Воздух больше не поступал в лёгкие, вместо воздуха в рот лезло неприятное пластиковое месиво пакета. Максим пытался вцепиться в него зубами, чтобы прогрызть спасительное отверстие, но то, что казалось лёгким в теории, было невыполнимо на практике.

Затошнило, Максим непроизвольно сглотнул. Но пищевод в следующую секунду пронзило сильным спазмом, и Максима вырвало прямо в пакет. Он почувствовал, что теряет сознание. В этот момент пакет с головы сняли…

– Твою мать, – ругнулся один из молодых стражей порядка, – он наблевал, товарищ майор.

– Ну, так выкинь эту дрянь, – гражданский невозмутимо смотрел на Максима, который ошалело вертел глазами и хватал воздух, борясь с накатывающей дурнотой. – И этого в порядок приведи, – небрежным движением головы он указал на задержанного.

Полицейский тем же самым пакетом, на боку которого красовался логотип известного сетевого магазина, вытер с лица Максима остатки блевотины, затем открыл дверь и сунул пакет ожидавшему там конвойному. «Избавься от него», – только и сказал он в дверь, которую тут же закрыл.

– Ну как? – спросил гражданский, оказавшийся майором, Максима, – понравилось?

Максим резко замотал головой. Он был готов заплакать. От боли, от унижения, от творившейся с ним несправедливости.

– А ведь можем и повторить, – криво улыбнулся майор, и от этой его улыбки Максиму стало не по себе.

– Не надо! – кое-как выдавил из себя Максим. – Пожалуйста, не надо!.. Христом богом молю…

Не особо веривший в бога Максим решил призвать в спасители последнюю силу, которая могла ему сейчас хоть как-то помочь.

– Нет у тебя тут бога, – сухо заметил майор, – кроме меня. Сотрудничать будем?

Максим утвердительно закивал головой. Повторения процедуры с пакетом ему не хотелось. Более того, он знал, что не переживёт её.

– Расстегните его, – майор отдал распоряжение своим подчинённым. Через пару секунд наручники на запястьях щёлкнули, освобождая их. Максим с облегчением вытащил руки из-за спинки стула и положил себе на колени. И руки, и колени у него, само собой, тряслись.

Майор тем временем положил на край стола со стороны Максима лист бумаги.

– Пиши, – сказал он задержанному.

– Чч… что п… писать? – заикаясь, спросил Максим.

– Всё пиши, – майор ухмыльнулся, – как на митинг пришёл, как на омоновца напал…

– Я не… – хотел было сказать Максим, но, вспомнив про пакет, прикусил язык.

Майор достал из ящика стола пепельницу и пачку сигарет, из которой выудил одну штуку и закурил.

– Пиши давай, – сказал он Максиму, делая крепкую затяжку.

Трясущимися руками Максим начал писать.

Через пятнадцать минут признание в преступлении, которого Максим не совершал, было готово. Максим поставил под ним сегодняшнюю дату и свою подпись, затем дрожащей рукой протянул майору.

– Хорошо, – сказал тот, убирая пачку сигарет с пепельницей назад в ящик стола. Туда же отправилось и написанное Максимом признание.

– Вот видишь, до чего эти игры в оппозицию доводят? – скорее сказал самому себе, нежели спросил Максима, майор. – Проснулся сегодня утром свободным человеком, а спать будешь ложиться преступником… Эх… – он театрально вздохнул, – и надо тебе это?

– Н… нет, конечно, – Максим понял, что зубы предательски стучат, а всё тело трясёт от озноба.

– Вот. Видишь, – глаза майора превратились в улыбающиеся щёлочки, – а ведь можно было всего этого избежать, правда?

Максим утвердительно кивнул головой.

– Умный же мужик, – похвалил его майор, – всё сам понимаешь. Всю эту оппозицию пиндосы да евреи из-за бугра подбивают… им-то что – они в тепле отсидятся, а под раздачу вот такие простые ребята, как ты, попадут…

Максим ощутил, что полностью согласен с майором. Он и сам давно так считал и готов был подписаться под любым из этих слов… Но почему его с самого начала не послушали?

– Давай мы всё это дело замнём, а? – предложил майор. – Согласен?

Конечно, Максим был согласен. Да он бы душу отдал, лишь бы на него не вешали нападение на омоновца и не пытали. Он кивнул.

– Сдашь кого-нибудь? – спросил его майор. – Кого-нибудь из знакомых?.. Есть же такие, да? А лучше парочку… Только не лабухов каких-нибудь, а идейных… Как тебе предложение, а?

Предложение устраивало Максима целиком и полностью. Это из-за этой оппозиции сраной, из-за их митинга он сегодня пострадал, из-за этой сучки Жени… Он готов был не только сдать их, но и собственноручно притащить к майору и пытать до тех пор, пока они не сознаются в чём угодно – хоть в расстреле царской семьи, хоть в отравлении Ленина…

– Согласен, – не мешкая произнёс Максим.

– Ну, вот и славно, – майор опять полез в ящик, достал из него ещё один чистый листок. – На, пиши имена. А твоё признание у меня пока полежит – не волнуйся, если всё будет нормально, ходу ему не дадим…

И Максим принялся писать, совершенно не ощущая себя предателем.