PROJECT FOR A TRIP TO CHINA

Перевод С. Силаковой

I

Я еду в Китай.

Перейду пешком через мост Ло Ву над рекой Шам Чун, отделяющей Гонконг от Китая.

И, пробыв некоторое время в Китае, перейду пешком через мост Лоху над рекой Шам Чун, отделяющей Китай от Гонконга.

Рассмотреть другие возможные пермутации.

Мне никогда не доводилось бывать в Китае.

Мне всегда хотелось побывать в Китае. Всегда.

II

Утолит ли эта поездка некую жажду?

Да.

Археология разновидностей жажды.

Но это же вся моя жизнь!

Не паникуй. «Исповедь – ничто, познание – всё»[9].

Цитата, но чьи это слова, я вам не скажу.

Подскажу:

Исповедь – это я, а познание – это все люди.

Археология зарождения идей.

Вы мне позволите один-единственный каламбур?

III

Идея этой поездки – давняя-предавняя.

Когда она зародилась? Она живет во мне с тех пор, как я вообще себя помню.

– Проверить гипотезу, что жизнь во мне зародилась в Китае, хотя я появилась на свет в Нью-Йорке, а воспитывалась в разных других местах (в Америке).

Внутриутробная связь с Китаем: возможно, определенные блюда. Но, насколько я припоминаю, М. никогда не говорила, что ей так уж нравилась китайская еда.

В любом случае что-нибудь да просочилось сквозь кровавые мембраны.

Китай Мирны Лой, Китай «Турандот». Красавицы-миллионерши сестры Сун из колледжей Уэллсли и Уэслиан и их мужья[11]. Ландшафт: нефрит, тиковое дерево, бамбук, жаркое из собаки.

Миссионеры, иностранные военные советники. Скупщики пушнины в пустыне Гоби, и один из них – мой молодой отец.

Образы Китая там и сям в первой гостиной, которую я помню (оттуда мы съехали, когда мне было шесть): упитанные слоны из слоновой кости и розового кварца вышли на парад, черные каллиграфические надписи на узких свитках из рисовой бумаги в золоченых рамках, Будда-Обжора[12], обездвиженный под широким абажуром из туго натянутого розового шелка. Будда Сострадания, стройный, из белого фарфора.

Колонизаторы коллекционируют.

Трофеи, вывезенные оттуда, оставленные в знак почтения к другой гостиной, той, что была в настоящем китайском доме, той, которую я никогда не видела. Вещи не самые характерные, невнятные. В сомнительном вкусе (правда, это я только теперь поняла). Заигрывания, лишь сбивающие с толку. Подарок на день рождения – браслет из пяти нефритовых трубочек, каждая с обеих тоненьких концов оправлена в золото; я его никогда не носила.

Один несомненный факт: Китаем вдохновлена первая ложь, которую я за собой помню. Придя учиться в первый класс, я сказала одноклассникам, что родилась в Китае. По-моему, это произвело на них впечатление.

Я знаю, что родилась не в Китае.

Четыре причины моего желания поехать в Китай:

Самая древняя страна мира: ее язык можно выучить лишь ценой многолетних изнурительных усилий. Страна научной фантастики, где все говорят одинаковым голосом. Маоцзэдунизированная.

Чьим голосом говорит особа, которой хочется в Китай?

Голосом ребенка. Ребенку нет и шести.

Побывать в Китае – всё равно что на Луне? Отвечу, когда вернусь.

Побывать в Китае – всё равно что родиться снова?

Забудьте о том, что жизнь во мне зародилась в Китае.

IV

Не только мои отец и мать, но даже Ричард и Пэт Никсон побывали в Китае раньше меня. Не говоря уже о Марко Поло, Маттео Риччи, братьях Люмьер (или, по крайней мере, одном из братьев), Тейяре де Шардене, Перл Бак, Поле Клоделе и Нормане Бетьюне. Генри Люс там родился. Все мечтают туда вернуться.

После того как в 1939 году М. насовсем вернулась в Америку, она часто говорила: «В Китае дети помалкивают». Но когда она сообщала мне, что в Китае рыгать за столом – учтивый способ похвалить еду, это не означало, что мне позволено рыгать.

Вне нашего дома, в большом мире казалось правдоподобным предположить, что этот самый Китай я просто выдумала. Рассказывая в школе, что я родилась в Китае, я сознавала, что лгу, но эта ложь, будучи лишь крупицей гигантской, всеобъемлющей лжи, была вполне простительна. Моя ложь, сказанная в угоду лжи гигантской, стала чем-то вроде правды. Главное – убедить одноклассников, что Китай на самом деле существует.

Когда я в первый раз соврала про Китай? До или после того, как объявила в школе, что я наполовину сирота?

Я всегда считала: Китай – самое далекое место из всех, куда вообще можно уехать.

Когда мне было десять, я выкопала на заднем дворе яму. Закончила, когда она достигла размера шесть на шесть на шесть футов.

– Что это ты затеяла? – спросила горничная. – Прорыть туннель до самого Китая?

Нет. Мне просто надо было где-то сидеть. Я накрыла яму досками восьмифутовой длины: в пустыне солнце жгучее. Тогда нашим жилищем было оштукатуренное четырехкомнатное бунгало у грунтовой дороги на краю города. Слонов из слоновой кости и кварца еще раньше продали с аукциона.

Да. Я хотела прокопать туннель до самого Китая. И выскочить с другого конца, стоя на голове или шагая на руках.

Однажды домовладелец приехал на джипе и велел М. в двадцать четыре часа забросать яму землей, потому что она опасна. Кто-нибудь пойдет ночью через двор и свалится в нее. Я ему показала, что вся яма накрыта досками, прочными досками, и только с северной стороны маленький квадратный вход, в который даже я еле-еле протискиваюсь.

Внутри ямы, в восточной стене, я выдолбила нишу и поставила туда свечку. Усаживалась на полу. Сквозь щели между досками сыпалась пыль прямо мне в рот. Читать там было нельзя – слишком темно.

Я забросала яму землей. Горничная помогла мне.

А три месяца спустя я выкопала яму снова. По второму разу дело шло легче: земля стала рыхлой. Припомнив Тома Сойера и задание побелить забор, я уговорила помочь троих из пятерых детей семьи Фуллер, которая жила напротив. Пообещала, что им можно будет сидеть в яме в любое время, когда я ею не пользуюсь.

Юго-запад. Юго-запад. Мое детство в пустыне, несбалансированное, сухое, жаркое.

Размышляю о нижеперечисленных китайских соответствиях:

Мне бы понравилось находиться в центре.

Центр – это земля, желтый; длится всё позднее лето и раннюю осень. У него нет ни одной птицы, ни одного животного.

Сочувствие.

V

По приглашению китайского правительства я еду в Китай.

Почему Китай всем нравится? Всем.

Китайские явления:

Бесспорно, Китай такой большой, что иностранцам его не понять. Впрочем, это можно сказать чуть ли не обо всех остальных местах на свете.

В данный момент я пока не добываю сведения о «революции» (китайской революции), а пытаюсь уразуметь, что такое терпение.

И жестокость. И неизбывная самонадеянность Запада. Увешанные орденами офицеры, которые руководили операцией по оккупации Пекина англо-французскими войсками в 1860 году, наверняка вернулись в Европу с целыми сундуками chinoiserie[13] и благоговейными мечтами когда-нибудь вернуться в Китай уже в качестве гражданских лиц и знатоков.

Китайское терпение. Кто кого абсорбирует?

Мой отец впервые приехал в Китай в шестнадцать лет. А М., кажется, в двадцать четыре.

Я до сих пор рыдаю на любом фильме, если в нем есть сцена возвращения отца домой после долгого безнадежного отсутствия, рыдаю в момент, когда отец обнимает свое дитя. Или детей.

Первая китайская вещь, купленная мной лично, приобретена в Ханое в мае 1968-го. Зеленые с белым парусиновые кеды с зазубренными буквами – «Сделано в Китае» – на резиновых подметках.

В тележке пномпеньского рикши (апрель 1968-го) я вспомнила о фотографии, которую храню: отец в тележке рикши (Тяньцзинь, 1931-й). Какой он с виду? Довольный, совсем молоденький, застенчивый, отсутствующий. Пристально смотрит в объектив.

Поездка приведет меня в историю моей семьи. Мне говорили, что китайцы радуются, узнав, что европейского или американского гостя что-то связывает с довоенным Китаем. Возражение: мои родители были на неправильной стороне. Дружелюбный, просвещенный китайский ответ: «Но все иностранцы, которые жили тогда в Китае, были на неправильной стороне».

«La Condition humaine»[16] в английском переводе называется «Man’s Fate». Звучит неубедительно.

Мне всегда нравились столетние яйца. (Это утиные яйца, выдержанные около двух лет: столько времени нужно, чтобы они превратились в изысканный сыр зеленых и полупрозрачно-черных тонов.

В ресторанах Нью-Йорка и Сан-Франциско я часто заказываю порцию столетних яиц. Официанты вопрошают на хромающем английском, знаю ли я, что заказываю. Я заверяю, что знаю. Официанты уходят. Когда приносят мой заказ, я объясняю сотрапезникам, что это просто объеденье, но каждый раз всё до последнего ломтика достается мне: всем моим знакомым противно даже смотреть на столетние яйца.

Паломничество.

Возвращаюсь не в места, где я родилась, а в места, где во мне зародилась жизнь.

Когда мне было четыре года, компаньон отца, мистер Чэнь, научил меня есть палочками. Когда в первый раз приехал в Америку. Он сказал, что я похожа на китаянку.

М. поглядывала одобрительно. Назад на пароходе они отправились все вместе.

«Китай» – значило вещи. И отсутствие. У М. был горчично-золотистый, текучий шелковый халат, который, по ее словам, когда-то носила придворная дама Вдовствующей императрицы[17].

И дисциплина. И молчаливость.

Чем все тогда столько времени занимались в Китае? Мои отец и мать на территории Британской концессии[18] играют в Великого Гэтсби и Дэзи, Мао Цзэдун в тысячах миль от океана совершает поход, поход, поход, поход, поход, поход. В больших городах миллионы тощих кули курят опиум, возят тележки с седоками, ссут на тротуарах, не дают отпора ни иностранцам, которые ими помыкают, ни мухам, которые их облепляют.

Те, чье местонахождение неустановимо, – «русские белые», альбиносы, кивающие над самоварами, какими я воображала их в пять лет. А еще воображала, как боксеры заслоняются тяжелыми кожаными перчатками, пытаясь отразить стремительный свинцовый град из крупповских пушек. Что ж удивляться их поражению!

Рассматриваю в энциклопедии снимок с подписью «Фотография на память: группа людей из стран Запада с трупами замученных боксеров. Хонхон. 1899». На переднем плане выложены в ряд трупы обезглавленных китайцев, их головы откатились довольно далеко; не всегда ясно, которому из тел принадлежит та или иная голова. Позади них стоят, позируя фотографу, семеро белых мужчин. Двое в пробковых шлемах; третий держит свой шлем в опущенной правой руке. Позади несколько сампанов на мелководной, судя по виду, реке. Слева крайние дома деревни. На заднем плане горы, слегка припорошенные снегом.

Шанхай, пахнущий благовониями, порохом и навозом. Некий американский сенатор (от Миссури) на рубеже веков: «С Божьей помощью мы будем поднимать Шанхай всё выше, выше и выше, пока он не достигнет уровня Канзас-Сити». Буйволы в конце 30-х годов ХХ века, стонущие на улицах Тяньцзиня: японские солдаты-захватчики выпустили им кишки штыками.

Вдали от зачумленных городов, там и сям, какой-нибудь мудрец припадает к груди зеленой горы. Просторы, заполненные изящными географическими объектами, отделяют каждого мудреца от его ближайшего сподвижника. Все мудрецы – старики, но не у всех оволосение выражено настолько, чтобы отросла белая борода.

Военно-феодальные правители, феодалы-помещики; мандарины, наложницы. Зубры китаеведения. «Летающие тигры»[19].

Слова, представляющие собой картинки. Театр теней. «Буря над Азией»[20].

VI

Я интересуюсь мудростью. Я интересуюсь стенами. Китай знаменит и тем, и другим.

Из статьи «Китай» в «Encyclopædia Universalis» (Vol. 4. Paris, 1968. P. 306): «Dans les conversations, on aime toujours les successions de courtes phrases dont chacune est induite de la précédente, selon la méthode chinoise traditionelle de raisonnement»[21].

Прожить жизнь по цитатам. В Китае искусство цитаты достигло апогея. Путеводная звезда в любом деле.

В Китае есть двадцатидевятилетняя женщина с правой ступней на левой ноге. Ее зовут Суй Вэнь Ши. Железнодорожная катастрофа, из-за которой она лишилась правой ноги и левой ступни, произошла в январе 1972 года. Операцию по пересадке правой ступни на левую ногу провели в Пекине «под водительством пролетарской линии Председателя Мао в вопросах здравоохранения, – написала „Жэньминь жибао“, – но также благодаря передовым хирургическим методам».

Разглядываю фото Суй Вэнь Ши: она сидит очень прямо на столе, накрытом белой тканью, улыбается, обхватив руками колено левой подогнутой ноги.

Правая ступня у нее очень большая.

Мухи исчезли начисто, их истребили двадцать лет назад в ходе Великой кампании истребления мух. Интеллектуалы, которых после самокритики отправили в деревню, чтобы они разделили удел крестьян и в результате перевоспитались, теперь возвращаются на рабочие места в Шанхае, Пекине и Кантоне.

Мудрость стала проще, практичнее. Горизонтальнее. Кости мудрецов белеют в горных пещерах, а в городах чисто. Люди жаждут высказать свою правду все вместе.

Женщины – их ступни давно уже разбинтованы[22] – проводят собрания, чтобы «высказывать горькие обиды»[23] на мужчин. Дети декламируют антиимпериалистические сказки. Солдаты выбирают и отправляют в отставку своих офицеров. Этническим меньшинствам дозволена фольклорность в ограниченных пределах. Чжоу Эньлай остается стройным и красивым, как Тайрон Пауэр, а Мао Цзэдун стал похож на жирного Будду под абажуром. И все спокойные-спокойные.

VII

Три дела, которые я уже двадцать лет сама себе обещаю сделать за оставшуюся жизнь:

Возможно, для восхождения на Маттерхорн еще не поздно. (Типа как Мао Цзэдун в старости нравоучительно проплыл одиннадцать миль вниз по Янцзы, а?) Мои легкие, за которые все когда-то переживали, теперь окрепли, не то что в детстве.

Ричард Мэллори исчез навеки за огромным облаком, сразу после того, как его заметили на подходе к вершине. Мой отец, туберкулезник, так и не вернулся из Китая.

Я никогда не сомневалась, что когда-нибудь съезжу в Китай. Даже когда американцам стало сложно или даже невозможно туда попасть.

Дэвид носит на пальце перстень моего отца. Перстень, белый шелковый шарф с отцовскими инициалами, вышитыми черным шелком, и бумажник из свиной кожи с его именем, вытисненным золотыми буквами на внутреннем клапане, – вот и всё отцовское имущество, которым я теперь владею. Не знаю, какой у него был почерк, не знаю даже, какая у него была подпись. На плоской печатке перстня тоже есть его инициалы.

Восемь переменных:

Количество пермутаций здесь впечатляет: эпическое, патетическое. Тонизирующее.

А еще у меня есть несколько фото, все сняты еще до моего рождения. В тележках рикш, на верблюдах и на палубах, у стены Запретного города. Один. С любовницей. С М. С обоими деловыми партнерами – мистером Чэнем и белым русским.

Когда у тебя невидимый отец, это как-то угнетает.

Мой отец становится всё моложе. (Не знаю, где он похоронен. М. говорит, что забыла.)

Незавершенная боль, которая, быть может, всё-таки, быть может, затеряется в нескончаемой китайской улыбке.

VIII

Самое экзотическое место на свете.

По крайней мере Китай – не из тех мест, куда я могу поехать просто потому, что так решила.

Родители решили не брать меня в Китай. Мне пришлось дожидаться, когда меня пригласит правительство.

Ведь пока я дожидалась, на Китай моих родителей, Китай косичек, Чан Кайши и несчетного множества народу, пересадили Китай оптимизма, светлого будущего, несчетного множества народу, синих хлопчатобумажных курток и кепок.

Идеи, которые зарождаются по ходу, предвзятые идеи, зародившиеся наперед.

Какая идея этой поездки могла бы зародиться у меня наперед?

Поездка с целью понять политику?

Да. Но держатся они на голых догадках и оживлены ошибочными представлениями. Языка-то я не знаю. Прожив на свете уже на шесть лет дольше, чем мой отец, я до сих пор не взошла на Маттерхорн, не научилась играть на клавесине, не выучила китайский.

Поездка, которая, возможно, развеет мою личную скорбь?

Если да, то скорбь развеется усилием моей воли, ведь я больше не желаю скорбеть. Смерть неотменима, смерть необсуждаема. И неабсорбируема? Абсорбируема. Но кто кого абсорбирует? Каждому человеку суждено умереть, но у кого-то смерть весомая, а у кого-то не очень. «Древний китайский писатель Сыма Цянь говорил: „Умирает каждый, но смерть одного весомее горы Тайшань, смерть другого легковеснее лебяжьего пуха“»[25].

Он умер в такой дали. Посетив смерть моего отца, я сделаю его весомым. Я похороню его сама.

Место, которое я собираюсь посетить, совершенно другое, во всём не такое, как я. Необязательно решать наперед, что оно собой представляет – будущее или прошлое.

Китайцы потому и другие, что живут одновременно в прошлом и в будущем.

Гипотеза. Личности, которые представляются нам по-настоящему примечательными, оставляют впечатление, что принадлежат другой эпохе. (Либо какой-нибудь из прошедших эпох, либо попросту грядущему.) Ни один неординарный человек не выглядит стопроцентно современным. А люди современные вообще никак не выглядят:

они невидимы.

Морализм – наследие прошлого, морализм царит в сфере грядущего. Мы нерешительно мешкаем. Настороженные, ироничные, разочарованные. Каким труднопреодолимым мостом стало это настоящее! Как много, ой как много поездок нам придется совершить, чтобы перестать быть пустыми и невидимыми.

IX

Из «Великого Гэтсби», с. 2: «Вернувшись прошлой осенью с Востока, я томился жаждой единообразия мира: желал, чтобы он, когда дело идет о нравственности, застывал по стойке „смирно“, а сумбурные экскурсии с правом осмотра тайников человеческих душ более не привлекали меня»[26].

«Вернувшись прошлой осенью с Востока, я томился жаждой единообразия мира…» Почему бы, когда дело идет о нравственности, миру не застыть по стойке «смирно»? Бедный мир, весь в синяках!

Первая половина второй цитаты из трудов неназванного австрийского еврея, беженца и мудреца, умершего в Америке: «Проблема нашего времени – человек как таковой; проблемы людей блекнут и даже запрещены, морально запрещены»[28].

Учтите, я не боюсь, что поездка в Китай сделает из меня простофилю. Ведь правда проста.

Меня повезут смотреть заводы, школы, сельскохозяйственные коммуны, больницы, музеи, плотины. Будут банкеты и балеты. Меня ни на миг не оставят одну. Улыбаться буду часто (хотя не понимаю по-китайски).

Вторая половина неатрибутированной цитаты: «Личная проблема индивида сделалась посмешищем для богов, и они правы в своей безжалостности».

«Боритесь с индивидуализмом», – говорит Председатель Мао. Маэстро морализма.

Когда-то Китай означал запредельную утонченность: в керамике, жестокости, астрологии, хороших манерах, кухне, эротике, пейзажной живописи, соотнесенности мысли с письменным знаком. Теперь Китай означает запредельное упрощение.

А вот что мне ничуть не претит, когда я воображаю это накануне отъезда в Китай, – все эти призывы быть хорошими людьми. Я не разделяю страха, который подмечаю у всех своих знакомых, – страха быть чересчур хорошими.

«Хорошие парни финишируют последними». Американская пословица.

«Сделать маленькое хорошее дело не так уж и трудно. Трудно всю жизнь делать только хорошее и никогда не делать плохого…»[29] (Quotations from Chairman Mao Tse-tung. Bantam paperback edition. P. 141.)

Перенаселенный мир угнетенных кули и наложниц. Жестоких помещиков. Надменных мандаринов: руки скрещены на груди, длинные ногти упрятаны, точно в ножны, в широкие рукава халатов. Все они тихо-мирно перерождаются в Небесных Примерных Пай-Мальчиков и Пай-Девочек, когда над Китаем восходит Красная Звезда.

Почему бы не захотеть быть хорошим, а?

Но чтобы быть хорошим, надо стать проще. Проще в смысле «возвращение к истокам». Проще в смысле «великое забвение»[30].

X

Однажды, покинув Китай, чтобы навестить в США свое дитя (или детей[31]), мой отец и М. поехали по железной дороге. По Транссибирской магистрали, десять дней в составе без вагона-ресторана, готовили еду в своем купе на горелке Sterno. У отца начинались приступы астмы от одной лишь струйки табачного дыма, а значит, М. – она курит – наверняка проводила много времени в коридоре.

Проехав через всю сталинскую Россию, М. пожелала выйти из вагона, когда поезд остановился в Белостоке[32] – городе, где родилась ее мать, скончавшаяся в Лос-Анджелесе, когда М. было четырнадцать; но в 30-е годы ХХ века двери спальных вагонов, зарезервированных за иностранцами, пломбировались.

Сочувствие. Наследие, состоящее из утрат. Женщины собираются вместе, чтобы высказать горькие обиды. Я горько обижалась.

Почему бы не захотеть быть хорошим, а? Совершить перемены в своем сердце. (Сердце – самое экзотическое место на свете.)

Если я помилую М., то отпущу себя на волю. М. до сих пор, столько лет спустя, не простила свою мать за ее смерть. Я должна простить своего отца. За его смерть.

«Проблемы людей блекнут…»

XI

Где-то, в каком-то уголке своего внутреннего мира, я бесстрастна. Я всегда была бесстрастной (отчасти). Всегда.

В области боли я проявила изобретательность.

Вернувшись из Китая в начале 1939 года, М. лишь по прошествии нескольких месяцев собралась сообщить мне, что отец не вернется. Я почти закончила первый класс, мои одноклассники верили, что я родилась в Китае. Когда она позвала меня в гостиную, я догадалась: это по какому-то особому случаю.

Дражайшая М. Я не могу звонить по телефону. Мне шесть лет. Моя скорбь падает, как снежинки, на теплую почву твоего безразличия. Свою боль ты вдыхаешь.

Скорбь вызрела. Мои легкие ослабли. Моя воля окрепла. Мы уехали в пустыню.

Из «Потомака» Жана Кокто: «Il était, dans la ville de Tien-Sin, un papillon»[33].

Моего отца почему-то позабыли взять с собой – оставили в Тяньцзине. То, что жизнь во мне зародилась в Китае, стало еще важнее.

По-видимому, теперь поехать туда еще важнее. Теперь с моими личными, индивидуальными резонами взялась химичить история. Обесцвечивает их, вытесняет, аннигилирует. Благодаря свершениям величайшей со времен Наполеона фигуры в мировой истории.

Не тоскуй. Избежать боли возможно. Применяй веселую науку Мао: «Проявляй сплоченность, неусыпность, серьезность и жизнерадостность»[34] (Ibid. P. 81).

Что значит «проявляй неусыпность»? Каждый человек неусыпно внимателен к своей внутренней жизни и избегает коллективного гула?

Степень неусыпности ты проявляешь в той степени, в какой чураешься лени, чураешься привычек. Не зевай.

Правда проста, очень проста. Выровнена по центру. Но люди вожделеют не только правды, но и другой пищи. Ее привилегированных искажений, в философии и литературе. Например.

Я уважаю свои вожделения и сознаю, что у меня на них никакого терпения не хватает.

«Литература – всего лишь нетерпение познания»[35]. (Третья и последняя цитата из неназванного австрийского еврея, мудреца, умершего в статусе беженца в Америке.)

Виза уже на руках, мне не терпится отправиться в Китай. Не терпится познать его. Остановит ли меня конфликт с литературой?

Нет и не может быть такого конфликта, заявляет в своих Яньаньских выступлениях и других работах Мао Цзэдун, если литература служит народу.

Но нами правят слова. (Литература рассказывает нам о том, что происходит со словами.) Тут важнее, что нами правят цитаты. Не только в Китае, а вообще повсюду. Какая уж там возможность передачи прошлого![36] Разъединяйте предложения, бейте вдребезги воспоминания.

Смерть не умирает. А проблемы литературы не блекнут…

XII

Перейду пешком через мост Лоху над рекой Шам Чун, отделяющей Гонконг от Китая, а потом сяду в поезд, идущий в Кантон.

С этого мгновения я в руках комитета. Приглашающей стороны. Любезного Вергилия от бюрократии. Члены комитета диктуют мой маршрут. Знают, что я, будь их воля, должна увидеть, что мне, по их разумению, прилично увидеть; и я не стану с ними пререкаться. Но когда они поинтересуются, есть ли у меня дополнительные пожелания, вот что я им скажу: чем дальше на север, тем лучше. Стану подбираться всё ближе.

Холод я ненавижу. Детство в пустыне сделало меня неисправимой поклонницей зноя, тропиков и пустынь; но в этой поездке я готова, если надо, выдержать самый сильный холод.

Мифическое странствие.

Пока несправедливость и вина не сделались слишком явными и возмутительными, мифические странствия совершались в места вне истории. В ад, например. В страну мертвых.

Теперь такие странствия протекают всецело в пределах, установленных историей. Мифические странствия в места, освященные историей реальных народов, а также твоей собственной, личной историей.

Их результатом неизбежно становится литература. Скорее литература, чем знания.

Путешествие как накопление. Колониализм души, любой души, даже если намерения у нее самые благие.

На границе между литературой и знанием оркестр души начинает наяривать фугу. Путешественник спотыкается, вздрагивает. Начинает заикаться.

Не паникуй. Но чтобы двинуться дальше, не перерождаясь ни в колонизатора, ни в туземца, понадобится изобретательность. Путешествие как дешифровка. Путешествие как избавление от обузы. Я еду с одним маленьким чемоданом, без пишущей машинки, без фотоаппарата, без диктофона. Надеясь, что не поддамся соблазну вывезти оттуда хоть один китайский предмет, даже самый изящный, хоть один сувенир, даже самый памятный. У меня их и так полным-полно в голове.

Просто не терпится отбыть в Китай! Но уже сейчас, еще до отъезда, некая часть меня уже проделала долгий путь, который приведет меня на китайскую границу, уже проехалась по стране и выбралась обратно.

Перейду пешком через мост Лоху над рекой Шам Чун, отделяющей Китай от Гонконга, а потом сяду в самолет и полечу в Гонолулу.

А потом полечу на другом самолете. Туда, где смогу побыть одна или, по крайней мере, смогу укрыться от коллективного гула. И даже от слез вещей[37] – эту привилегию дало мне, то ли с облегчением, то ли с безразличием, сердце, подверженное индивидуализму, снедаемое нескончаемой жалостью к себе.

XIII

Я пройду по мосту над рекой Шам Чун туда и обратно.

А потом? Никто не удивится. Потом придет литература.

Я охотно согласилась бы молчать. Но тогда, увы, невелика вероятность познать хоть что-то. Отказ от литературы был бы возможен, только если б я пребывала в полной уверенности, что смогу познать всё. Эта уверенность стала бы недвусмысленным доказательством моего невежества.

Раз так, пусть будет литература. Литература до и после, если понадобится. Это не освобождает меня от требований, налагаемых чувством такта и смирением – самыми нужными качествами в этой жестко предопределенной поездке. Боюсь нарушить все эти зароки – их так много, и они друг другу противоречат.

Единственный выход – познавать и не познавать одновременно. В литературе и не в литературе совершать одни и те же вербальные действия.

В кругах так называемых романтиков прошлого века путешествие почти всегда выливалось в написание книги. Человек ехал в Рим, Афины, Иерусалим или еще дальше, чтобы про это написать.

Возможно, книгу о своей поездке в Китай я напишу еще до отъезда.