Сначала он просто похудел, ему слегка нездоровилось, так Макс рассказал Эллен, и к врачу, по словам Грега, он не пошел, потому что продолжал работать примерно в том же ритме, но вот курить бросил, подчеркнула Таня, наверное, всё-таки испугался, да просто, не отдавая себе отчета, хотел выздороветь или хоть чуть поправиться и, быть может, поднабрать килограммов несколько, заметил Орсон. Тане он признался: думал, на стенку полезу – так, кажется, говорят? – а, к своему удивлению, обнаружил, что без сигарет не страдает, и упивался тем, что впервые за много лет дышит легко, без боли. А врач-то у него хороший? – поинтересовался Стивен, потому что надо быть совсем чокнутым и не пройти осмотр, когда напряжение уже спало и он вернулся с конференции в Хельсинки, хоть к тому времени чувствовал себя лучше. И он пообещал Фрэнку, что пойдет, хотя и очень трусил, как он признался Джен, а кто бы на его месте не струсил, но, как ни странно, до сих пор, признался он Квентину, вообще не беспокоился, и только последние полгода во рту появился металлический привкус паники; всегда считал, что тяжелые болезни возникают только у других, обычное заблуждение, как он заметил Паоло, если тебе тридцать восемь и ты никогда серьезно не болел; ипохондрией он не страдал, подтвердила Джен. Конечно, делать вид, что ничего не происходит, не получалось, беспокоятся все, но до паники не доходило, ведь, как подчеркнул Макс Квентину, всё равно ничего не поделаешь, остается лишь ждать и надеяться, ждать и быть осмотрительнее, беречься и надеяться. И даже если болезнь обнаружили, не сдаваться, сейчас столько новых методик, которые обещают замедлить ее неумолимый ход, наука не стоит на месте. Все созванивались друг с другом несколько раз в неделю, чтобы обменяться новостями. Я никогда не висел столько времени на телефоне, посетовал Стивен Кейт, и хотя после двух-трех входящих звонков, перегруженных свежими новостями, я уже никакой, вместо того чтобы бросить трубку и передохнуть, набираю номер очередного приятеля или знакомого и передаю информацию. Мне кажется, я не смогу долго об этом думать, призналась Эллен, подозреваю, что на то есть причины, и к ужасному привыкаешь, беспокоишься, наверное, так чувствовали себя жители Лондона во время бомбежки. У меня, насколько я понимаю, нет причин тревожиться, хотя кто его знает, сказала Эйлин. Случай совершенно невероятный, буркнул Фрэнк. А вам не кажется, что ему не мешало бы записаться к врачу, настаивал Стивен. Послушайте, возразил Орсон, человека невозможно заставить о себе заботиться, в конце концов к чему сразу думать о худшем, может, он просто переутомился, в мире пропасть обычных болезней, жутчайших, чего вы зациклились на одной. А я только хочу удостовериться, ответил Стивен, что он понимает расклад, в отличие от большинства людей, которые не обращаются к врачам и не сдают анализы именно потому, что считают, будто ничего поделать нельзя. А можно ли что-нибудь поделать, – по словам Грега, так спросил он Таню, что я выгадаю, поговорив с врачом, если я болен на самом деле, – это и так скоро выяснится.
А попав в больницу, он, похоже, немного воспрянул духом, заметил Донни. Казался бодрее, чем в последние месяцы, сделала вывод Урсула, и плохая новость будто облегчила душу, по словам Айры, как совершенно неожиданный удар, согласно Квентину, но нельзя же ожидать, что он всем друзьям будет говорить одно и то же, ведь к Айре он относится не так, как к Квентину (это слова Квентина, он очень гордится их дружбой), и, возможно, он понимал, что Квентин переживет, увидев его рыдания, но Айра утверждал, что причина его разного поведения с каждым кроется не в этом, возможно, когда увидел Айру, он уже немного преодолел испуг, мобилизовал силы на борьбу за жизнь, но потом, когда пришел Квентин с цветами, его накрыла волна безнадежности, от цветов у него испортилось настроение, как Квентин сообщил Кейт, больничная палата была завалена цветами, букетик некуда втиснуть, – эк тебя заносит, улыбнулась Кейт, ты преувеличиваешь, кто ж не любит цветы. Ну а кого бы в данном случае не занесло, огрызнулся Квентин. Разве происходящее ты не считаешь преувеличением? Конечно считаю, спокойно ответила Кейт, я только поддразнила, не нарочно, так получилось. Я понимаю, со слезами на глазах сказал Квентин, а Кейт обняла его и добавила: что ж, сегодня вечером я не понесу ему цветов, чем бы таким его порадовать, и Квентин ответил, что, по словам Макса, больше всего он любит шоколад. А еще что, спросила Кейт: я имею в виду, такое же, как шоколад, но не шоколад. Лакричные конфеты, сморкаясь, буркнул Квентин. А кроме того? Кажется, теперь заносит тебя, улыбаясь ответил Квентин. Да, согласилась Кейт, итак, если я хочу принести ему кучу любимых сладостей, кроме шоколада и лакричных конфет, что бы такое взять еще. Мармеладное драже, вспомнил Квентин.
Паоло сказал, что он не хочет оставаться один, и в первую неделю пришло много посетителей, медсестра, родом с Ямайки, сообщила, что другие пациенты на этаже были бы рады лишнему цветочку. Теперь люди не боятся, как раньше, посещать таких больных, шепнула Кейт Эйлин, и в больнице их не изолируют, заметила Хильда, на двери палаты нет предупреждения, что можно заразиться, как несколько лет назад. У него палата на двоих, и, как он намекнул Орсону, старик за шторой (которому, ясное дело, осталось недолго, прокомментировал Стивен) болен чем-то другим, так что, продолжила Кейт, тебе следует его навестить, он будет рад, он любит, когда к нему приходят, или ты боишься идти? И вовсе нет, возразила Эйлин, я просто не знаю, о чем говорить, буду себя неловко чувствовать, он, конечно, заметит, только испорчу ему настроение, а кому это нужно. Да не заметит он ничего, Кейт погладила руку Эйлин, всё не так, как ты вообразила, он людей не осуждает, не допытывается, почему пришли, просто радуется встречам с друзьями. Да я, в общем, не была ему другом, возразила Эйлин. Ты друг, ты ему всегда нравилась, не ты ли говорила, что с тобой он вспоминает Нору, я знаю, что ему нравлюсь, его даже тянет ко мне, но тебя он уважает. Однако, как считает Уэсли, Эйлин избегает встреч потому, что ей не удается побыть с ним наедине, они всегда в окружении других, а когда те уходят, их сменяют новые посетители, просто она давным-давно в него влюблена, и мне совершенно ясно, говорит Донни, что Эйлин горько сознавать: если бы у него и была подруга, с которой он бы спал не от случая к случаю, женщина, которую бы он по-настоящему любил… то это была бы точно не она, – боже мой, сказал Виктор, который знал его в те годы, да он безумно любил Нору, какая это была потрясающая пара, два угрюмых ангела.
Когда его друзья, те, которые приходили каждый день, остановили в коридоре его врача, самые осмысленные вопросы задавал Стивен, который не только следил за статьями, появляющимися несколько раз в неделю в Times (Грег признался, что перестал ее читать, просто больше не выдержал), но и за публикациями в медицинских журналах здесь, в Англии и во Франции; он общался с одним из известных парижских специалистов, который проводил широко разрекламированные исследования о болезни, но его врач сказала лишь, что пневмония не угрожает жизни, температура нормализуется, пациент, конечно, еще слаб, но хорошо реагирует на антибиотики, ему придется пройти полный курс лечения с капельницами в больнице, как минимум двадцать один день, прежде чем назначить ему новое лекарство, и она с оптимизмом считала, что его включат в группу, которая получит новый препарат. А когда Виктор засомневался: если он плохо ест (его уговаривают попробовать больничной еды, он всем рассказывает, что она невкусная, от нее во рту возникает странный металлический привкус), то друзьям, наверное, не стоит приносить ему шоколад, врач улыбнулась и сказала, что в данном случае большое значение имеет моральное состояние пациента, если от шоколада у него улучшается настроение, то вреда в этом нет, что обеспокоило Стивена, как он позже признался Донни, потому что им хотелось верить обещаниям и запретам современной медицины, а тут ободряющий немногословный седовласый специалист, которого часто цитируют в газетах, рассуждает, как замшелый сельский лекарь, доказывающий семье, что чай с медом или куриный бульон принесет пациенту не меньше пользы, чем пенициллин. По словам Макса, похоже, они просто делают вид, что его лечат, а сами в растерянности, или скорее, вмешался Ксавье, не знают, что им, черт возьми, делать, а правда, настоящая правда, заключается в том, повысила ставку Хильда, что на самом деле врачи оставили всякую надежду.
Ой, нет, заныл Льюис, я этого не переживу, погодите минутку, мне не верится, а вы точно знаете, я хотел сказать, уверены ли они, что сделали все анализы, дошло до того, что, когда звонит телефон, я сам боюсь поднять трубку, думаю, сейчас кто-нибудь сообщит о новом заболевшем. Разве Льюис действительно ничего не подозревал до вчерашнего дня, вспылил Роберт, в это трудно поверить, все об этом говорят, но невозможно представить, что ему никто не позвонил; и, вероятнее всего, Льюис на самом деле знал, но по какой-то причине притворялся, что не знает, потому что, как вспомнила Джен, разве не Льюис раззвонил несколько месяцев назад Грегу, и не только Грегу, о том, что наш друг плохо выглядит, худеет, и, встревожившись, настаивал, чтобы тот показался врачу, чтобы всё это не свалилось как снег на голову. Что ж, нынче все обо всех беспокоятся, заметила Бетси, так мы живем, так теперь и живем. И в конце концов, разве они не были близкими друзьями, разве не у Льюиса до сих пор хранятся ключи от его квартиры, сами знаете, ты, бывает, даже рассорившись, оставляешь другу ключи, в слабой надежде на то, что как-нибудь поздней ночью он ввалится к тебе пьяный или под кайфом, хотя нет, в основном потому, что разумно раздать несколько связок ключей друзьям в разных концах города, особенно если живешь один, на верхотуре бывшего офисного здания, где, чего бы оно о себе ни мнило, никогда не появится швейцар или живущая там же консьержка, к которым поздно ночью можно обратиться за ключами, если обнаружишь, что потерял свои или случайно захлопнешь дверь. А у кого еще есть ключи, спросила Таня, и тут я подумала, что кто-нибудь мог бы зайти завтра к нему в квартиру перед походом в больницу и принести какие-нибудь дорогие ему вещицы, кстати, позавчера, по словам Айры, он жаловался на то, как безотрадна больничная палата и каково быть узником в мотеле, после чего все стали вспоминать забавные случаи про мотели, а от рассказа Урсулы про Luxury Budget Inn в Скенектади вокруг его кровати раздался взрыв хохота, а сам он молча, лихорадочно блестящими глазами наблюдал за всеми, жадно жуя чертов шоколад, как вспомнил Виктор. А Джен, которой ключи Льюиса позволили совершить экскурсию по холостяцкой берлоге с прицелом принести какой-нибудь предмет утешения, чтобы оживить больничную палату, не обнаружила на стене над его кроватью византийской иконы, и все призадумались, пока Орсон не припомнил, что он как-то подробно рассказывал, не особо расстроившись (тут Грег не согласился), что ее украл парень, от которого он недавно избавился, тот прихватил еще четыре лаковые шкатулки, расписанные в японской технике маки-э, как будто их так же просто продать на улице, как телевизор или стереопроигрыватель. Но он всегда был очень щедрым, подтвердила Кейт, и хотя любил красивые вещицы, никогда к ним по-настоящему не привязывался, к вещам, да, согласился Орсон, что для коллекционера необычно, заметил Фрэнк, а когда Кейт содрогнулась и на глазах у нее появились слезы, Орсон озабоченно спросил, не сказал ли он чего лишнего, она объяснила, что они начали говорить о нем в прошедшем времени: каким он был, что им в нем нравилось, словно его уже нет, словно он остался в прошлом.
Наверное, он устал от стольких посетителей, заметил Виктор, который, как ехидно упомянула Эллен, сам наведался всего раз-другой и, вероятно, подыскивал причину, чтобы появляться как можно реже, но, по словам Урсулы, больной, несомненно, пал духом, и, хотя от врачей никаких обескураживающих новостей не поступало, теперь он предпочитает одиночество. Он рассказал Донни, что впервые в жизни завел дневник, так ему захотелось запечатлеть свою реакцию на этот удивительный поворот событий, хоть чем-то ответить на заботу врачей, которые каждое утро совещаются у его постели, и даже неважно, о чем он пишет, всё сводится, как иронично заметил он Квентину, к почти банальному ужасу, удивлению тем, что это происходит именно с ним, да еще к обычному сожалению о прошлой жизни, о его простительном легкомыслии, приведшем к решению жить лучше, вникать глубже, больше времени уделять работе и друзьям и не обращать внимания на то, что о нем думают люди, мысленно он наставлял себя, что в подобной ситуации его желание жить значит больше, чем всё прочее, и если он на самом деле хочет жить, верит в жизнь и любит себя (сгинь, проклятый Танат!), он будет жить, пусть как исключение; однако смысл, как размышлял Квентин, беседуя по телефону с Кейт, не в этом, смысл в том, что, ведя дневник, он копил материал, который потом собирался перечитать, хитро застолбив себе место в будущем, где дневник станет реликвией, хотя он, может, и не станет перечитывать записки, если решит оставить суровое испытание позади, но дневник будет там, в ящике его великолепного письменного стола в стиле Мажореля, и он уже сможет, как заявил Квентину в один солнечный день, сидя в кровати с пятном от шоколада в уголке губ, расплывшихся в душераздирающую улыбку, представить себя в пентхаусе, в прозрачные окна которого, а не в мутное окошко палаты, светит октябрьское солнце, а трогательные дневниковые записи надежно хранятся в ящике.
Какое значение имеют побочные эффекты, возразил Стивен Максу, не понимаю, чего ты так о них беспокоишься, любые сильные препараты неизбежно дают серьезные побочные эффекты; ты хочешь сказать, что иначе лечение не подействует, вставила Хильда, и в любом случае, упрямо продолжил Стивен, побочные эффекты предполагаются, но это вовсе не значит, что они непременно возникнут: все сразу, поочередно или по отдельности. Это просто список возможных неприятностей, врачи хотят обезопасить себя и описывают худший вариант, однако это не то, что происходит конкретно с ним или с другими людьми, вмешалась Таня, худший прогноз, катастрофа, которую никто не предполагал, слишком жестока, а разве всё вокруг нельзя считать побочным эффектом, язвительно заметил Айра, даже нас, но мы ведь не вредный побочный эффект, возразил Фрэнк, ему нравится компания друзей, да мы помогаем не только ему, но и друг другу; ведь его болезнь связывает нас одной веревочкой, размышлял Ксавье, и какими бы завистливыми или обидчивыми мы ни были в прошлом, когда случается что-то подобное (небо падает, небо падает!), ты сознаешь то, что по-настоящему важно. Согласен, Цыпленок Цыпа, признал он. А не кажется ли тебе, заметил Квентин Максу, что наши старания к нему приблизиться, выкроить время на ежедневные посещения – это своеобразный способ бесповоротно утвердиться в том, что мы здоровы, не больны и болеть не будем, словно случившееся с ним с нами произойти не может, хотя вполне вероятно, что в скором времени и мы окажемся в том же положении, он и сам, наверное, это чувствовал, когда с нашей компанией навещал весной Зака (ты ведь не знал Зака?). И, как вспомнила вдова Зака Кларисса, он приходил не часто, говорил, что ненавидит больницы, что от его визитов Заку нет никакой пользы и Зак по лицу догадается о его смятении. Ах, вот он какой, удивилась Эйлин. Трус. Как и я.
А когда его выписали из больницы, и Квентин вызвался переехать и помочь готовить еду, отвечать на телефонные звонки, сообщать новости его матери в Миссисипи, а в основном удерживать, чтобы она не прилетела в Нью-Йорк, не обрушила свое горе на сына и не нарушила привычный распорядок назойливым участием; он работал час-другой в кабинете в те дни, когда не настаивал на выходе в свет пообедать или посмотреть фильм, отчего сильно уставал. Он оптимистично относился к жизни, так полагала Кейт, отличался хорошим аппетитом и заметил, по словам Орсона, что полностью согласен со Стивеном: необходимо всегда быть в форме, по натуре он был борцом, иначе бы не стал бы тем, кем стал; готовился ли он к большой битве, задал риторический вопрос Стивен (как Макс передал Донни), и он ответил: еще бы, и Стивен добавил: всё могло быть намного хуже, если б ты заболел года два назад, но сейчас столько ученых работают над лекарством, и американцы, и французы, и все жаждут в скором времени получить Нобелевскую премию, так что тебе следует продержаться еще годик или два, а потом найдется хорошее средство, действенное. Да, согласился он со Стивеном, я удачно зашел. Бетси, которая то садилась на десятидневную макробиотическую диету, то бросала ее, притащила японского специалиста и хотела, чтобы тот его осмотрел, но у него, слава богу, хватило ума отказаться, как передал Донни, однако он согласился проконсультироваться у эксперта по визуализации, которого предложил Виктор, хотя что там можно визуализировать, усомнилась Хильда, ведь цель терапии заключается в том, чтобы представить болезнь как нечто отдельное, с четкими границами, контурами, здесь, а не там, нечто ограниченное, находящееся в организме, но от чего можно избавиться, но не тогда, как сказал Макс, когда эта болезнь охватывает или охватит организм целиком. Но, слава богу, заметил Грег, что он не перешел на макробиотику, толстушке Бетси оно повредить не могло, а ему, худому от природы да еще курильщику, годами поглощавшему другую химию, подавляющую аппетит, ничего хорошего не дало бы, да теперь и не время, подчеркнул Стивен, чтобы исправлять ошибки и очищать организм от химических добавок и других токсинов, которыми мы все беспечно, или не так уж беспечно, наслаждались, потому что были здоровы, здоровы донельзя; до поры до времени, буркнул Айра. Я бы порадовалась, если б он ел мясо с картошкой, мечтательно протянула Урсула. И спагетти с соусом из моллюсков, добавил Грег. И богатые холестерином омлеты с копченой моцареллой, предложила Ивонн, прилетевшая на выходные из Лондона, чтобы его повидать. Шоколадный торт, заключил Фрэнк. Или какой-нибудь другой, возразила Урсула, шоколаду он и так ест много.
А когда, не сразу, но всего через три недели, его приняли в программу испытаний нового препарата, что потребовало значительных усилий и переговоров с врачами, как заметил Донни, он стал меньше говорить о болезни, что, по мнению Кейт, казалось хорошим признаком, видимо, не ощущал себя жертвой или не болел, а, скорее, жил с заболеванием (так, кажется, говорят), это более мягкая формулировка, по словам Джен, вид гостеприимства, временное совместное проживание с намеком, что оно когда-то закончится, только вот как закончится, многозначительно добавила Хильда, и когда ты начинаешь произносить «гостеприимство», Джен, мне уже слышится «госпитализация». И с самого начала, подчеркнул Стивен, по крайней мере с того момента, когда его, наконец, убедили позвонить врачу, обнадеживало то, что он не боялся произносить название болезни часто и легко, как будто это просто еще одно слово вроде: «мальчик», «галерея», «сигарета» или «дело», как в сочетании «обычное дело», вставил Паоло, потому что, продолжил Стивен, когда произносят название, значит, человек мыслит здраво, признает, кто он по сути: смертный, уязвимый, без привилегий и исключений, и это значит, что человек по-настоящему готов бороться за свою жизнь. И мы тоже должны называть вещи своими именами, и почаще, добавила Таня, нам нельзя отставать от него в честности, когда добьешься честности перед самим собой, главное будет сделано и можно переходить к другому. Кто ж лучше нас ему поможет, отозвался Уэсли. В некотором смысле ему повезло, заметила Ивонн, которая уладила дела в нью-йоркском магазине и вечером возвращалась в Лондон, да уж, повезло, сказал Уэсли, никто от него не шарахается, продолжила Ивонн, никто не боится обнять или поцеловать, в Лондоне мы, как обычно, отстаем от вас на несколько лет, люди, которых я знаю, люди, которым вообще ничего не грозит, просто в ужасе, но я поражена, насколько вы все невозмутимы и рассудительны; это мы-то невозмутимы, удивился Квентин. Не могу умолчать, что он как-то признался, я в ужасе, ни читать не могу, ни думать, но обхожусь без истерик (а вы знаете, как он любит книги, заметил Грег; да, чтение у него на первом плане вместо телевизора, подтвердил Паоло). А вот я на грани истерики, признался Льюис. Но ты ведь можешь что-то для него сделать, и это замечательно, как бы мне хотелось задержаться, ответила Ивонн, это так прекрасно, не могу отделаться от мысли, что эта утопия дружбы, которой вы его окружили (грустная утопия, уточнила Кейт), затмила болезнь, заключила Ивонн. Да, вам не кажется, что здесь мы относимся более непринужденно к нему, к болезни, спросила Таня, потому что воображаемая болезнь пугает больше, чем реальный больной, которого мы все любим, каждый по-своему, сейчас для меня с болезни спала завеса таинственности, сказала Джен, я не пугаюсь, как вначале, еще до того, как он заболел, когда только появились слухи о знакомых, которых, с тех пор как они заболели, я больше не видела. Но ты знаешь, что не заразишься, напомнил Квентин, на что Эллен ответила: что, по ее мнению, дело не в этом, да и неверно, если разобраться, мой гинеколог утверждает, что рискуют все, кто имеет половые отношения, сексуальность – это цепочка, связывающая нас со многими людьми, нам неизвестными, а теперь великая цепь бытия стала смертельной. Для тебя это не столь актуально, как для меня, Льюиса, Фрэнка, Паоло или Макса, заявил Квентин, мне всё страшнее, и на то есть все основания. Я меньше всего размышляю, рискую или нет, сказала Хильда, раньше я боялась встречи с заболевшим, боялась того, чтó увижу, но, придя в больницу, почувствовала такое облегчение. Страх пропал и больше не вернется, для меня наш больной такой же, как и я. Такой же, согласился Квентин.
О тех, кто его чаще посещает, заметил Льюис, он говорит больше, так это же вполне естественно, кивнула Бетси, я думаю, он ведет счет визитам. И среди тех, которые приходят или звонят каждый день, кружка особо приближенных, набравших больше очков, идет дальнейшее соревнование, которое действует на нервы, как призналась Бетси подруге Джен; какая-то пошлая гонка за место у постели смертельно больного, и хотя все мы стали образцами добродетели из-за преданности (говори за себя, перебила Джен) до такой степени, что каждый день или через день выкраиваем время для посещения, хотя некоторые уже не выдерживают гонки, как заметил Ксавье, разве мы при этом не приобретаем столько же, сколько и он. Не знаю, засомневалась Джен. Нам так хочется уловить хоть малейший знак того, что он нам особенно рад, каждый тянется к латунному кольцу, чтобы достучаться до его расположения, хочет оказаться любимчиком, по-настоящему родным и близким, это неизбежно для тех, у кого нет супруга и детей или постоянного любовника, иерархии, которой никто не осмелится нарушить, продолжила Бетси, так что мы семья, которую он, сам того не желая, создал вокруг себя, семья без официальных титулов и рангов («мы, мы», фыркнул Квентин). И это совершенно ясно, хотя некоторые из нас, Льюис и Квентин, Таня и Паоло, среди других, его бывшие любовники, и все мы больше или меньше, чем просто друзья, кого же из нас он предпочитает, поинтересовался Виктор (ага, уже «нас», разозлился Квентин), иногда, мне кажется, ему больше хотелось бы встретиться с Эйлин, которая была у него всего три раза, два – в больнице и один – дома, чем с тобой или со мной; но, как говорит Таня, сначала он расстроился, что Эйлин не пришла, теперь он на нее сердится, правда, по словам Ксавье, на самом деле он не обиделся, просто покорно воспринял ее отсутствие как заслуженное. Однако он рад, когда вокруг него люди, заметил Льюис; без компании, если ему верить, его клонит в сон, он засыпает, а когда кто-то приходит, поднимает голову (добавил Квентин), главное, чтобы он не чувствовал одиночества. Но есть один человек, который здесь не объявлялся, подхватил Виктор, ей он наверняка обрадовался бы больше, чем многим из нас; но она вовсе не исчезла, даже после того, как они разошлись, он точно знает, где она теперь живет, сообщила Кейт, он рассказал мне, что звонил ей в прошлое Рождество, и она ответила, рада тебя слышать и поздравляю с Рождеством, и он расстроился, добавил Орсон, разозлился и говорил неуважительно, возразила Эллен (а чего вы от нее ждете, удивился Уэсли, она перегорела), но Кейт предположила: что, если он позвонил Норе, страдая от бессонницы, ночью, какая там разница во времени, а Квентин не согласился: не думаю, просто не хотел, чтобы она знала.
А когда он почувствовал себя лучше и набрал килограммы, потерянные в больнице, хотя холодильник начал наполняться пророщенными зернами пшеницы, грейпфрутами и обезжиренным молоком (надо же, забеспокоился насчет холестерина, посетовал Стивен), и сказал Квентину, что теперь и сам справится, и справлялся, он начал спрашивать у каждого, кто приходил, как он выглядит, и все отвечали: великолепно, намного лучше, чем несколько недель назад, это не совпадало с тем, что все говорили ему тогда; но узнать, как он выглядел раньше, становилось всё труднее, чтобы ответить честно. Между собой они хотели быть честными, ради самой честности и (как считал Донни) чтобы подготовиться к худшему, ведь так он выглядел уже давно, по крайней мере казалось, очень давно, словно он всегда был таким. А как он на самом деле выглядел раньше, но прошло всего несколько месяцев, и эти слова: бледный, слабый, в чем душа держится – не всегда ли они ему подходили? Как-то в четверг Эллен встретила Льюиса у входа в здание, и пока они поднимались на лифте, спросила, а как он себя чувствует на самом деле? Ну ты что, сама не видишь, саркастически ответил Льюис, хорошо, он абсолютно здоров, и Эллен поняла, что, конечно же, Льюис вовсе не считает, что их друг абсолютно здоров, просто ему не хуже, чем было раньше, это правда, но… что это за манера говорить так жестоко. Не вижу ничего обидного, ответил Квентин, но я понимаю, что ты имеешь в виду, я вспоминаю, как однажды беседовал с Фрэнком, тем, который пошел работать волонтером на пять часов в неделю в управление Кризисным центром (знаю, кивнула Эллен), и Фрэнк говорил о парне, которому год назад поставили диагноз, и далее о том, как тот по телефону доверия жаловался Фрэнку о безразличном отношении какого-то врача и сильно возмущался, а Фрэнк успокаивал, что расстраиваться нет причин, подразумевая, что он, Фрэнк, не вел бы себя так неразумно, а я не удержался и, едва скрывая презрение, ответил: но Фрэнк, Фрэнк, у него есть причины расстраиваться, он умирает, а Фрэнк лишь всплеснул руками: ой, об этом я думать не люблю.
Всё это происходило, пока он был еще дома, восстанавливал силы, проходил еженедельные процедуры, жаловался, что не может подолгу работать, но, по словам Квентина, почти всё время был на ногах и несколько дней в неделю появлялся на работе, когда вдруг пришли плохие вести о дальних знакомых, один жил в Хьюстоне, другой в Париже, Квентин перехватил эти сообщения, утверждая, что они его расстроят, но Стивен возразил: лучше не лгать, пусть знает правду; именно его честность была одной из первых побед, говорил прямо, даже принимался шутить о болезни, но Эллен считала, что нет ничего хорошего в том, чтобы напоминать ему о «конце света», заболевших слишком много, печальная судьба становится всеобщей, смерть кажется естественной и может отбить всякое желание бороться за жизнь. Ох, вздохнула Хильда, которая лично не была знакома ни с тем, из Хьюстона, ни с другим, из Парижа, но знала, что парижанин был пианистом, играл чешскую и польскую музыку ХХ века, у меня есть записи, очень ценный музыкант, и когда Кейт на нее уставилась, продолжила, защищаясь: понятно, что каждая жизнь равно священна, но есть еще одна мысль, все эти ценные люди, которые не доживают до восьмидесяти, как сейчас, они незаменимы, и это огромная потеря для культуры. Но сегодняшнее положение не может длиться вечно, возразил Уэсли, это невозможно, они обязательно найдут средство («они, они», пробормотал Стивен), а вы никогда не задумывались, вступил Грег, что если некоторые люди не умирают, то есть даже если их удается спасти («их, их», пробормотала Кейт), они продолжают быть носителями вируса, а это значит, если у тебя есть совесть, то ты не станешь заниматься любовью свободно, как имел обыкновение раньше… необдуманно вставил Айра. Но это лучше, чем умереть, заметил Фрэнк. И в своих разговорах о будущем, когда он, по словам Квентина, позволял себе надеяться, он никогда не упоминал, что даже если он не умер, если ему посчастливилось оказаться среди первого поколения выживших, и верно, никогда, подтвердила Кейт, не упоминал, что с той историей покончено и он до сих пор жив, но, как сказал Айра, он думал об этом: куда делись напускная смелость, безрассудство, он перестал доверять жизни, принимать ее как должное и относиться к ней по-самурайски, то есть думать, что готов легко и дерзко от нее отказаться. А Кейт, вздыхая, вспомнила, как два года назад они, по ее предложению, перепихнулись на банкетке, покрытой серой ковровой дорожкой, на верхнем этаже The Prophet, куда поднялись перекурить перед следующим выходом на танцпол, и как она нерешительно спросила, потому что глупо просить короля разврата, скажем так, не слишком отрываться, и ей не хотелось играть роль старшей сестры, роль, на которую, как подтвердила Хильда, он вдохновлял многих женщин, милый, ты принял меры предосторожности, ты понимаешь, о чем я. И он ответил, продолжила Кейт, нет, послушай, я не могу, просто не могу, эти отношения для меня слишком важны, всегда были (по словам Виктора, так он стал говорить после ухода Норы), и если со мной что-то случится, значит, так тому и быть. Но теперь-то он так не скажет, верно, заметил Грег; представляю, как по-дурацки он себя чувствует, сказала Бетси, как заядлый курильщик, который не мог ни дня прожить без курева, но, получив плохой рентгеновский снимок, даже самый прожженный смолить тут же бросит. Секс – не сигареты, заявил Фрэнк, и зачем вспоминать, какой он неосторожный, сердито буркнул Льюис, самое ужасное то, что тебе однажды не повезло, и всё было бы гораздо хуже, если б он три года назад угомонился и всё равно заразился, потому что самое жуткое в этой болезни то, что не знаешь, когда ее подхватил, может, десять лет назад, ведь она наверняка существовала задолго до того, как ее обнаружили и дали название. Кто знает, как давно (я часто об этом думаю, сказал Макс), и кто знает (понимаю, что ты хочешь сказать, перебил Стивен), сколько народу еще заболеет.
Я? Хорошо, так он, говорят, отвечал, когда его спрашивали о самочувствии, с этого вопроса почти всегда начинался разговор. Или: лучше, а вы? Но говорил и другое. Играю сам с собой в чехарду, так передал его слова Виктор. И: наверное, из этой ситуации тоже можно извлечь какую-то пользу, это, кажется, он сказал Кейт. Как это по-американски, отметил Паоло. Ты же знаешь старую американскую поговорку, откликнулась Бетси: если у тебя есть лимон, делай лимонад. Боюсь, болезнь меня обезобразит, так он сказал Джен, но Стивен поспешил подчеркнуть, что болезнь не всегда принимает такую форму, она мутирует, и в разговоре с Эллен появились такие слова, как «гематоэнцефалический барьер», никогда не слышала о таком, призналась Джен. О Максе ему лучше не говорить, заметила Эллен, он сильно расстроится, пожалуйста, не рассказывайте; он должен знать, мрачно заявил Квентин, и разозлится, что ему не сообщили. Для этого еще будет время, когда Макса отключат от аппарата искусственного дыхания, заметила Эллен; но как это невероятно, воскликнул Фрэнк, Макс был здоров, совершенно не чувствовал себя больным, и вдруг просыпается с температурой, задыхается, болезнь приходит совершенно без предупреждения, продолжил Стивен, у нее так много форм. А когда прошла еще неделя, он спросил Квентина о Максе и не сильно интересовался рассказом Квентина о кутеже на Багамах, но потом число постоянных посетителей уменьшилось, частично из-за старой вражды, которую отложили во время первой госпитализации и выписки домой, а теперь она всплыла снова, тлевшая неприязнь между Льюисом и Фрэнком разгорелась вновь, хотя Кейт сделала всё для сохранения мирных отношений, и он сам ослабил узы любви, объединявшие вокруг него друзей, воспринимая их как само собой разумеющееся, будто совершенно нормально, что столько людей выкраивают для него время и уделяют внимание, навещая чуть ли не ежедневно, неустанно разговаривают о нем друг с другом по телефону; и всё же, по словам Паоло, он не стал менее благодарным, просто ко всему привыкаешь, и к гостям тоже. Со временем обстановка стала обычнее, словно непрекращающаяся вечеринка, сначала в больнице, а теперь он дома, с трудом, но на ногах, ясно то, сказал Роберт, что я, похоже, из черного списка; ну что за чушь, возмутилась Кейт, какие еще списки; да есть, есть, только составлял не он, а Квентин. Он рад нас видеть, мы ему помогаем, и придется под него подстраиваться, вчера, когда он шел в туалет, упал, не стоит говорить ему о Максе (но он уже знает, как сообщил Донни), чтобы не было хуже. Дома, сказал он, я боялся спать, словно каждую ночь падал, так мне казалось, падал в черную яму, сон был похож на смерть, каждую ночь я спал, не выключая лампу; но в больнице я боюсь меньше. А Квентину однажды утром сказал: меня разрывает ужас, он рвет меня на части, Айре же признался: ужас меня стискивает, вжимает в себя. Страх всему придает свой оттенок, пьянит, будто б ты под кайфом. Я чувствую, но не знаю, как объяснить, полный улет, что ли, сообщил он Квентину. Беда – тоже удивительный кайф. Иногда я такой здоровый, сильный, так бы и выпрыгнул из собственной шкуры. То ли схожу с ума, то ли что? Или это всеобщая поддержка и внимание, которыми я избалован, как детская мечта: любите меня. Или от лекарств? Я понимаю, что это звучит дико, но иногда мне кажется, что это фантастическое испытание, смущенно сказал он; кабы не плохой привкус во рту, боли в голове, ломота в шее, кровоточащие десны, болезненное учащенное дыхание и бледность, кожа, как слоновая кость или белый шоколад. Некоторые плакали, когда им позвонили и сообщили, что он снова в больнице: Кейт и Стивену позвонил Квентин, Эллен, Виктору, Эйлин и Льюису – Кейт, Ксавье и Урсуле сообщил Стивен. Среди тех, кто не плакал, были Хильда, которая только что узнала об умирающей от той же болезни тетушке семидесяти пяти лет, та заразилась пять лет назад при переливании крови во время успешного двойного шунтирования, а также Фрэнк, Донни и Бетси, но, по словам Тани, это вовсе не значит, что они не расстроились и не пришли в ужас, а Квентин подумал, что если они не придут в больницу, то пришлют гостинцы: палата, на этот раз одноместная, наполнялась цветами, растениями, книгами и кассетами. Буря с трудом подавленной раздражительности последних недель, проведенных дома, утихла перед новыми больничными буднями, хотя многие заявили протест против журнала посетителей, что завел Квентин (это Квентин придумал, подтвердил Льюис); теперь, чтобы упорядочить поток гостей, предпочтительно не больше пары за раз (правила других больниц здесь не выполнялись, по крайней мере на его этаже, то ли из любезности руководства, то ли из-за того, что их всё равно не соблюдали, кто его знает), теперь сначала нужно было позвонить Квентину и договориться о времени визита, заскочить по пути, когда хочешь, теперь не получалось. И его мать было невозможно удержать: она прилетела и поселилась в отеле напротив больницы; но он, по словам Квентина, не так сильно возражал против ее ежедневного присутствия, как ожидалось; а нам не всё равно, призналась Эллен, как вы думаете, она останется надолго? В больнице, как подчеркнул Донни, гораздо легче великодушно общаться друг с другом, чем дома, где каждый боялся остаться с ним наедине; когда приходишь сюда, парами, нет никакого сомнения, в чем состоит наша роль, какими мы должны быть: сплоченными, смешливыми, веселыми, непритязательными, в хорошем настроении, последнее очень важно, потому что «смех сильнее, чем страх», как сказал поэт, продекламировала Кейт. (Глаза, глаза у него заблестели, заметил Льюис.) Глаза у него невеселые, потухшие, сказал Ксавье Уэсли, но Бетси возразила, что лицо, не только глаза, доброе, теплое; как бы то ни было, заявила Кейт, я никогда раньше не видела такого взгляда; а я боюсь, сказал Стивен, того, что можно прочитать по моим глазам, когда я на него смотрю слишком пристально или с фальшивой беспечностью, добавил Виктор. И в отличие от дома здесь он каждое утро чисто выбрит, во сколько бы его ни навещали, кудри всегда расчесаны; но он пожаловался, что медперсонал сменился, с тех пор как он лежал здесь последний раз, и перемены ему не нравятся, он хотел бы, чтобы медсестры не менялись. Палату теперь украсили некоторыми дорогими его сердцу безделушками (странное слово для личных вещей, заметила Эллен), а Таня принесла рисунки и письмо от девятилетнего сына-дислексика, который теперь, когда она купила компьютер, научился писать; а Донни принес воздушные шары, которые они привязали к ножкам кровати, и шампанское; расскажите, что происходит, спросил он, проснувшись и обнаружив у постели сияющих Кейт и Донни; расскажите про событие, с тоской попросил он, вспоминал Донни, который не знал, что придумать; событие – это ты, ответила Кейт. А Ксавье принес гватемальскую деревянную фигурку святого Себастьяна (XVIII век) с открытым ртом и поднятыми к небу глазами, а когда Таня спросила, что это – дань прошлому эротизму, Ксавье объяснил, на моей родине Себастьян считается защитником от заразы. Зараза – это стрелы? Да, стрелы. Люди обычно помнят только тело прекрасного юноши, привязанного к дереву и пронзенного стрелами (которых он будто не замечает, вставила Таня), они забывают, что у истории есть продолжение, добавил Ксавье, когда христианки пришли, чтобы похоронить мученика, они обнаружили его живым и выходили. И он, по словам Стивена, сказал: я и не знал, что святой Себастьян не умер. Это нельзя отрицать, сказала Кейт Стивену по телефону, смерть обладает очарованием. Мне становится стыдно. Мы учимся умирать, заметила Хильда, я не готова учиться, заявила Эйлин; а Льюис, который пришел из другой больницы, где в отделении интенсивной терапии до сих пор держали Макса, встретил выходившую из лифта на десятом этаже Таню, и они шли вместе по солнечному коридору мимо открытых дверей, отводя глаза от других пациентов в кроватях с трубками в носу, озаренных синеватым светом телеэкранов, вот уж о чем мне невыносимо думать, сказала Льюису Таня, так это о том, что кто-то умирает перед включенным телевизором.
Теперь он странно безразличен, сказала Эллен, вот что меня нервирует, хотя с ним стало легче общаться. Иногда он капризничал. Как мне надоело, что каждое утро у меня берут кровь, что они с ней делают, спрашивал он; и злился, надо же, удивлялась Джен. А в основном с ним было приятно поговорить, он всегда спрашивал, как ты, как ты себя чувствуешь. Он теперь такой милый, сказала Эйлин. Такой приятный, признала Таня. (Приятный, приятный, пробурчал Паоло.) Поначалу он был очень болен, но теперь выздоравливает, Стивен говорит, что опасений за его здоровье на этот раз нет, врач сообщает, что дней через десять, если всё пойдет хорошо, его выпишут, мать наконец уговорили вернуться домой в Миссисипи, Квентин готовит пентхаус к его возвращению. А он всё еще пишет в своем дневнике, не показывая его никому, хотя Таня, придя первой как-то зимним утром и обнаружив, что он спит, заглянула в записи и, по словам Грега, пришла в ужас – не от прочитанного, а от изменившегося почерка: на последних страницах он стал неразборчивым, как паутина, почти нечитабельным, строчки бежали по странице вкривь и вкось. Я вот думаю, заметила Урсула Квентину, что есть разница между рассказом и рисунком или снимком: в рассказе ты можешь написать «он всё еще жив». А на картине или фотографии этого «всё еще» никак не выразишь. Просто покажешь, что жив. Он всё еще жив, сказал Стивен.