«Одиннадцать часов. Хэнсон уже должен приехать… Идет Элизабет! Черт, почему она всегда ходит так тихо?!»

Фримен залез в выходящее на дорогу окно, подбежал к своей кровати и запрыгнул в нее, натянув одеяло на колени. Когда жена просунула голову в дверь, он простодушно улыбнулся ей, делая вид, что читает журнал.

– Все в порядке? – спросила она, проницательно глядя на него.

Затем устремила к нему свое дородное тело и начала поправлять постель. Фримен раздраженно заерзал, оттолкнув ее, когда она попыталась приподнять его с подушки, на которой он сидел.

– Ради всего святого, Элизабет, я же не ребенок! – запротестовал он, с трудом справившись со своим тонким голосом. – Что случилось с Хэнсоном? Он должен быть здесь еще полчаса назад.

Жена покачала большой красивой головой и подошла к окну.

Свободное хлопчатобумажное платье скрывало ее фигуру, но когда она протянула руку к засову, Фримен увидел зарождающуюся припухлость беременности.

– Наверное, он опоздал на поезд. – Одним движением руки жена плотно заперла верхний засов, на отпирание которого у Фримена ушло десять минут. – Мне показалось, я слышу, как он стучит, – многозначительно добавила она. – Мы же не хотим, чтобы ты простудился, правда?

Фримен нетерпеливо ждал, когда она уйдет, ежесекундно поглядывая на часы. Когда жена остановилась в ногах кровати, внимательно глядя на него, он едва сдержался, чтобы не накричать.

– Я собирала одежду для ребенка, – сказала она, – и это напомнило мне, что тебе нужен новый халат. Твой старый совсем износился.

Фримен натянул лацканы халата, как для того, чтобы прикрыть обнаженную грудь, так и для того, чтобы халат не висел на нем мешком.

– Элизабет, халат у меня уже много лет, и он в совершенно отличном состоянии. У тебя появилась какая-то навязчивая идея все обновлять.

Он заколебался, осознав бестактность своего замечания – ему ведь должно польстить, что она отождествляет его с ожидаемым ребенком. Если сила такого отождествления иногда и вызывала тревогу, то, вероятно, поскольку Элизабет рожает первого ребенка в сравнительно позднем возрасте, ей уже чуть за сорок. Кроме того, в течение последнего месяца Фримен болел и был прикован к постели, что только усилило неразбериху. И вообще, каковы его подсознательные мотивы?..

– Прости, Элизабет. С твоей стороны так мило заботиться обо мне. Возможно, нам следует вызвать врача.

«Нет!» – кричало что-то у него внутри.

И, словно услышав этот безмолвный крик, жена кивнула в знак согласия.

– Милый, скоро с тобой все будет в порядке. Дай всему идти своим чередом. Не думаю, что тебе пока что нужно обращаться к врачу.

«Пока что?»

Фримен услышал, как шаги жены удаляются по покрытой ковром лестнице. Через несколько минут из кухни донесся шум стиральной машины.

«Так что пока?!»

Фримен быстро выскользнул из постели и пошел в ванную.

Шкафчик рядом с умывальником был забит сохнущим детским бельем, которое Элизабет либо купила, либо связала, а затем тщательно выстирала и простерилизовала. На каждой из пяти полок аккуратные стопки были покрыты большим квадратом марли, но Фримен видел, что большая часть одежды голубая, есть несколько белых вещиц и ни одной розовой.

«Надеюсь, Элизабет права, – подумал он. – Если так, то это, безусловно, будет самый обеспеченный одеждой ребенок в мире. Мы таким образом в одиночку поддержим целую отрасль легкой промышленности».

Фримен наклонился к нижнему отсеку и достал из-под резервуара небольшие весы. На полке прямо над ним он заметил большую коричневую одежду, цельный комбинезон для шестилетнего ребенка. Рядом лежал комплект жилетов большого размера, почти достаточного, чтобы налезть на самого Фримена. Он сбросил халат и ступил на весы. В зеркале на двери он глянул на свое маленькое безволосое тело с худыми плечами, узкими бедрами и длинными, как у жеребенка, ногами.

«Вчера я весил шесть стоунов[24] девять фунтов». Отведя взгляд от циферблата, Фримен прислушался к работе стиральной машины внизу, затем подождал, пока стрелка весов успокоится.

«Шесть стоунов два фунта!»

Надевая халат, Фримен задвинул весы обратно под резервуар.

«Шесть стоунов два фунта! Похудел на семь фунтов за последние двадцать четыре часа!»

Он поспешил обратно в постель и сидел там, нервно дрожа и теребя пальцами исчезнувшие усы.

А ведь всего два месяца назад он весил больше одиннадцати стоунов. Семь фунтов за день! Да при таком темпе…

От подобного умозаключения у него в голове помутилось. Пытаясь устоять на коленях, он потянулся за журналом и вслепую перелистал страницы.

«А малыш там в это время растет».

Впервые Фримен осознал в себе изменения шестью неделями ранее, почти сразу после подтверждения беременности Элизабет.

Бреясь на следующее утро в ванной перед тем, как отправиться в офис, он обнаружил, что усы поредели. Обычно жесткая черная щетина стала вдруг мягкой и гибкой, приобретя прежнюю рыжевато-коричневую окраску.

И борода тоже стала светлее. Обычно темная и густая, уже через несколько часов она поддалась после первых же взмахов бритвы, сделав лицо розовым и мягким.

Фримен приписал свое явное омоложение ожиданию ребенка. Ему было сорок, когда он женился на Элизабет, он был на два-три года младше ее и подсознательно предполагал, что слишком стар, чтобы стать отцом, – в том числе потому, что намеренно выбрал Элизабет в качестве идеальной замены матери и видел себя ее ребенком, а не партнером. Однако теперь, когда ребенок действительно появился внутри Элизабет, Фримен не испытывал к нему неприязни. Похвалив себя, он решил, что вступил в новую фазу зрелости и может от всего сердца вживаться в роль молодого отца.

Отсюда исчезающие усы, редеющая бородка и юношеская походка вприпрыжку. Он напевал себе под нос:

Позади в зеркале он видел все еще спящую Элизабет. Ее широкие бедра лежали на кровати. Фримен с радостью смотрел, как она спит. Вопреки тому, что ожидалось, жена заботилась о нем даже больше, чем о ребенке, не позволяя ему самому приготовить себе хотя бы завтрак. Расчесывая густые светлые волосы, убирая их назад со лба, чтобы прикрыть лысину, Фримен иронично размышлял о проверенных временем заметках в справочниках по беременности и родам насчет сверхчувствительности будущих отцов… Очевидно, Элизабет отнеслась к этим советам серьезно.

Фримен на цыпочках вернулся в спальню и встал у открытого окна, наслаждаясь свежим утренним воздухом. Внизу, в ожидании завтрака, он достал из шкафа в прихожей старую теннисную ракетку и, наконец, разбудил Элизабет, когда от очередного его тренировочного удара треснуло стекло барометра.

Поначалу Фримен наслаждался вновь обретенной энергией. Он брал Элизабет с собой в лодку и энергично катал ее вверх-вниз по реке, заново открывая для себя все физические удовольствия, для которых был слишком занят в свои двадцать с небольшим лет. Он ходил с Элизабет по магазинам, плавно ведя ее по тротуару, неся все покупки для ребенка, расправив плечи и чувствуя себя ростом в целых десять футов.

Однако именно тогда у него появилась первая интуитивная догадка о том, что происходит на самом деле.

Элизабет была крупной, по-своему привлекательной женщиной с широкими плечами и сильными бедрами, привыкшей носить туфли на высоких каблуках. Фримен, коренастый, среднего роста, всегда был немного ниже ее, но это никогда его не беспокоило.

Когда же Фримен обнаружил, что едва достает жене до плеча, то начал более внимательно присматриваться к себе.

Во время одного из таких походов по магазинам – Элизабет всегда брала Фримена с собой, бескорыстно спрашивала, что он предпочитает, почти так, как если бы это он носил крошечные дневные курточки и штанишки на лямках, – продавщица невольно назвала Элизабет его «матерью». Потрясенный, Фримен осознал очевидную разницу между ними – беременность сделала лицо Элизабет одутловатым, вытянув шею и плечи, в то время как его собственное лицо стало гладким, без единой морщинки.

Когда они вернулись домой, Фримен бродил по гостиной и столовой, пока не понял, что мебель и книжные полки кажутся выше и более громоздкими. Наверху, в ванной, он впервые встал на весы и обнаружил, что похудел на стоун и шесть фунтов.

Раздеваясь в ту ночь, он сделал еще одно странное открытие.

Элизабет рассматривала швы на его куртках и брюках. Она ничего не сказала ему, и когда Фримен увидел, как она шьет у своей корзинки для иголок, то предположил, что она что-то готовит для ребенка.

В течение последующих дней первый прилив весенней энергии Фримена угас. В его теле происходили странные изменения – кожа и волосы, а также вся мускулатура, казалось, преобразились. Лицо изменилось, челюсть стала более выдающейся, нос – менее, а щеки гладкими и без изъянов.

Осмотрев в зеркале полость рта, Фримен обнаружил, что большая часть старых металлических пломб исчезла, а их место заняла твердая, белая, живая эмаль.

Фримен продолжал ходить на работу, чувствуя на себе пристальные взгляды коллег. На следующий день после того, как он обнаружил, что больше не может дотянуться до справочников на полке за своим столом, он остался дома, симулируя приступ гриппа.

Элизабет, казалось, все поняла. Фримен ничего не сказал ей, опасаясь, что она может испугаться вплоть до выкидыша, если узнает правду. Закутавшись в старый халат, с шерстяным шарфом на шее и груди, чтобы ставшая стройной фигура казалась более громоздкой, он сидел на диване в гостиной, набросив на себя одеяла, а твердая подушка приподнимала его повыше над сиденьем.

Он старательно избегал вставать всякий раз, когда Элизабет находилась в комнате, а при крайней необходимости обходил мебель, вставая на цыпочки.

Однако, неделю спустя, когда его ноги больше не касались пола под обеденным столом, Фримен решил остаться в своей постели наверху.

Элизабет с готовностью согласилась на это. Все время она наблюдала за мужем мягкими бесстрастными глазами, спокойно готовясь к появлению ребенка.

«Черт бы побрал Хэнсона», – подумал Фримен, когда тот в одиннадцать сорок пять все еще не появился. Он пролистал журнал, не читая, а раздраженно поглядывая каждые несколько секунд на часы, ремешок которых стал теперь слишком велик для запястья, и дважды ему приходилось проделывать на нем дополнительные дырочки.

Фримен еще не решил, как описать Хэнсону свою метаморфозу, поскольку его терзали странные сомнения. Он даже не был уверен, что все происходит на самом деле. Конечно, он стремительно худел – на восьмь-девять фунтов ежедневно – и почти на фут убавил в росте, но без какого-либо сопутствующего ущерба для здоровья. Фактически он вернулся к возрасту и телосложению четырнадцатилетнего школьника.

Но каково же тогда реальное объяснение? Является ли омоложение каким-то психосоматическим эксцессом? Хотя он не испытывал сознательной враждебности по отношению к ожидаемому ребенку, уж не охвачен ли он безумной попыткой отомстить ему?

Именно это возможное объяснение – и логичная перспектива камеры с обитыми войлоком стенами и охранниками в белых халатах – заставило Фримена молчать. Врач Элизабет был резок, несимпатичен и почти наверняка счел бы Фримена невротиком-симулянтом, разыгрывающим тщательно продуманный спектакль, призванный заменить собой в привязанностях жены собственного ребенка.

Кроме того, Фримен знал, что были и другие мотивы, неясные и неосязаемые.

Боясь обдумывать их, он начал читать журнал.

Это был комикс для школьников. Фримен раздраженно уставился на обложку, затем перевел взгляд на стопку журналов, которые Элизабет купила нынче утром в газетном киоске. Все они были одинаковые.

Жена вошла в свою спальню по другую сторону лестничной площадки. Теперь Фримен спал один в помещении, которое со временем станет детской, отчасти для того, чтобы предоставить себе уединение для размышлений, а также для того, чтобы избавиться от смущения, связанного с тем, что должен показывать жене свое уменьшающееся тело.

Она вошла, неся маленький поднос, на котором стояли стакан теплого молока и тарелочка с двумя печенюшками. Несмотря на то что Фримен терял в весе, у него вдруг появился жадный аппетит подростка. Он схватил печенюшку и торопливо съел.

Элизабет села на кровать, достав из кармана передника какую-то брошюру.

– Я хочу заказать детскую кроватку, – сказала она. – Может, выберешь один из вариантов?

– Да любой подойдет. – Фримен беспечно махнул рукой. – Выбери что-нибудь крепкое и надежное, из чего ребенку будет нелегко выбраться.

Жена кивнула, задумчиво глядя на него. Весь день она провела за глажкой и уборкой, переложила стопки сухого белья в шкафы на лестничной площадке и продезинфицировала ведра.

Они решили, что Элизабет будет рожать дома.

«Четыре с половиной стоуна!»

Фримен ахнул, увидев циферблат весов под ногами. За предыдущие два дня он похудел более чем на сто шесть фунтов и теперь едва мог дотянуться до ручки шкафа и открыть дверцу. Стараясь не смотреть на себя в зеркало, он понял, что у него рост как у шестилетнего ребенка, узкая грудь, тонкая шея и худощавое личико. Полы халата волочились по полу, и лишь с трудом Фримену удавалось продеть руки в просторные рукава.

Когда Элизабет принесла завтрак, то критически оглядела его, поставила поднос и подошла к одному из шкафов на лестничной площадке. Вернулась она с маленькой спортивной рубашкой и вельветовыми шортами.

– Хочешь переодеться, дорогой? – спросила она. – В них тебе будет удобнее.

Не желая пользоваться голосом, превратившимся в писклявый дискант, Фримен покачал головой. Однако после ее ухода он снял тяжелый халат и надел рубашку с шортами.

Подавив сомнения, он задумался, как бы связаться с доктором, не спускаясь вниз к телефону. До сих пор ему удавалось не вызывать у жены подозрений, но теперь не было никакой надежды продолжать эту политику. Он ведь едва доставал ей головой до талии. Если бы Элизабет увидела его стоящим прямо, то вполне могла бы умереть от потрясения.

К счастью, Элизабет оставила его в покое. Однажды, сразу после обеда, приехали на микроавтобусе из универмага двое и доставили синюю кроватку и манеж, но Фримен притворялся спящим, пока они не ушли. Несмотря на все беспокойство, Фримен легко заснул – он начал чувствовать усталость уже после обеда, – а проснувшись два часа спустя, обнаружил, что Элизабет застелила постель в детской кроватке, завернув голубые одеяла и подушку в пластиковые простынки.

Под ними Фримен увидел белые кожаные ремни удерживающей сбруи, прикованные к деревянным стенкам.

На следующее утро он решил сбежать. Его вес снизился до трех стоунов одного фунта, а одежда, которую Элизабет подарила ему накануне, была уже на три размера больше, просторные брючки ненадежно облегали тонкую талию. В зеркале ванной Фримен с ужасом уставился на маленького мальчика, наблюдавшего за ним широко раскрытыми глазами. Он смутно припомнил снимки из собственного детства.

После завтрака, когда Элизабет была в саду, Фримен прокрался вниз. Через окно он увидел, как она открыла мусорное ведро и запихнула внутрь его деловой костюм и черные кожаные туфли.

С минуту Фримен беспомощно ждал, а затем поспешил обратно в свою комнату. Подъем по огромным ступеням потребовал больше усилий, чем он предполагал, и когда он добрался до верхнего пролета, то был слишком измотан, чтобы забраться в кровать. Тяжело дыша, он прислонился к ней и просидел так несколько минут. Даже если он доберется до больницы, то как сможет убедить кого-нибудь в том, что произошло, не позвав с собой Элизабет для опознания?

К счастью, его разум пока что не изменился. Взяв карандаш и бумагу, Фримен продемонстрирует свой взрослый ум, а также обстоятельные знания социологии, которыми не мог обладать ни один вундеркинд.

Так что первой задачей было добраться до больницы или, если это не удастся, до местного полицейского участка. К счастью, все, что нужно сделать, – пройти по ближайшей главной улице, а там одиноко бродящего четырехлетнего ребенка вскоре подобрал бы дежурный констебль.

Внизу он услышал, как Элизабет медленно поднимается по лестнице, поскрипывая корзиной для белья, зажатой под мышкой. Фримен попытался подняться в кровать, но преуспел лишь в том, что смял простыни. Когда Элизабет открыла дверь, он спрятал за кроватью свое крошечное тельце и натянул на себя покрывало.

Элизабет молча смотрела на его маленькое пухлое личико. На мгновение они встретились взглядами, и сердце Фримена бешено заколотилось. «Как она может не понимать, что со мной произошло?» – удивленно подумал он. Но Элизабет просто улыбнулась и прошла в ванную.

Опираясь на прикроватный столик, Фримен забрался в кровать, отвернувшись от двери ванной. Выходя, Элизабет наклонилась и подоткнула одеяло, затем выскользнула из комнаты, закрыв за собой дверь.

Остаток дня он ждал возможности сбежать, но жена занималась чем-то наверху, а рано вечером, прежде чем Фримен успел что-то понять, он вдруг погрузился в глубокий сон без сновидений.

Проснулся Фримен в огромной белой комнате. Голубоватый свет играл на высоких стенах, вдоль которых танцевали и резвились гигантские фигуры животных. Оглядевшись, он понял, что все еще находится в детской. На нем была маленькая пижама в горошек – Элизабет его переодела, что ли, пока он спал? – но она была чуть великовата для его сморщенных ручек и ножек.

В ногах кровати был расстелен миниатюрный халатик, на полу стояли тапочки. Фримен слез с кровати и, пошатываясь, надел их. Дверь спальни была закрыта, но он подтащил стул, забрался на него и с трудом повернул ручку двумя маленькими кулачками.

На лестничной площадке он остановился, внимательно прислушиваясь. Элизабет была на кухне и что-то напевала себе под нос. Шаг за шагом Фримен спускался по лестнице, наблюдая за женой через перила. Она стояла над плитой, почти скрывая ее широкой спиной, и разогревала молочную кашу. Фримен подождал, пока Элизабет отвернется к раковине, затем пробежал через холл в гостиную и выскочил через французское окно.

Толстые подошвы ковровых тапочек заглушали звук шагов, и он перешел на бег, как только добрался до укрытия в палисаднике. Калитка стала почти такой огромной, что он не смог открыть ее, а пока возился с задвижкой, какая-то женщина средних лет остановилась и посмотрела на него сверху вниз, потом хмуро глянула на окна.

Фримен притворился, что бежит обратно в дом, надеясь, что Элизабет еще не обнаружила его исчезновение. Когда женщина ушла, он все же сумел открыть калитку и бросился по улице к торговому центру.

Он очутился в мире гигантов. Двухэтажные дома вырисовывались, как стены каньона, конец улицы скрывался в сотне ярдов за горизонтом. Мощеная брусчатка была массивной и неровной, а высокие платаны – такими же далекими, как небо. Навстречу выехала машина, между колесами которой пробивался свет, притормозила и проехала дальше.

Фримен был еще в пятидесяти ярдах от угла, когда споткнулся о бордюр тротуара и был вынужден остановиться. Запыхавшись, он прислонился к дереву, ноги прямо-таки подкашивались.

Он услышал, как открылась калитка, и через плечо увидел Элизабет, оглядывающую улицу. Он быстро спрятался за дерево, подождал, пока она вернется в дом, а затем снова двинулся в путь.

Внезапно с неба обрушилась огромная рука и оторвала его от земли.

Задохнувшись от удивления, Фримен уставился на лицо мистера Саймондса, своего банковского менеджера.

– Что-то раненько вы вышли на прогулку, молодой человек, – сказал Саймондс.

Он поставил Фримена на землю, но крепко держал его за руку. Его машина была припаркована на подъездной дорожке рядом с ними. Оставив двигатель включенным, Саймондс повел Фримена обратно по улице.

– А теперь давай-ка посмотрим, где ты живешь?

Фримен попытался вырваться, яростно дергая руку, но Саймондс едва ли заметил его усилия. Элизабет вышла из ворот в фартуке, обернутом вокруг талии, и бросилась к ним. Фримен попытался спрятаться между ног Саймондса, но почувствовал, как сильные руки банковского менеджера подхватили его и передали Элизабет. Она крепко прижала его голову к своему широкому плечу, поблагодарила Саймондса и отнесла обратно в дом.

Когда они шли по тропинке, Фримен безвольно обвис в ее руках, пытаясь заставить себя перестать существовать.

В детской он ждал, когда ноги коснутся кровати, чтобы нырнуть под одеяла, но вместо этого Элизабет осторожно опустила его на пол, и Фримен обнаружил, что его поставили в детский манеж. Он неуверенно схватился за перила, а Элизабет наклонилась и расправила на нем халат.

Затем, к облегчению Фримена, она отвернулась.

Целых пять минут Фримен оцепенело стоял у поручня, восстанавливая дыхание, но в то же время постепенно осознавая то, чего он смутно боялся в течение нескольких дней – по необычайной логической инверсии Элизабет отождествила его с младенцем в ее утробе! Отнюдь не выказывая удивления по поводу превращения Фримена в трехлетнего ребенка, его жена просто приняла это как естественное следствие ее собственной беременности. В сознании она воплотила ребенка внутри себя. По мере того как Фримен становился все меньше, повторяя в обратном цикле рост своего ребенка, ее глаза были прикованы к их общему фокусу и она видела только образ малыша.

Все еще ища способ сбежать, Фримен обнаружил, что не может выбраться из манежа. Легкие деревянные прутья были слишком прочными, чтобы сломать их маленькими ручонками, а весь манеж – слишком тяжелым, чтобы поднять его. Выбившись из сил, он сел на пол и стал нервно теребить большой цветной мяч.

Вместо того чтобы пытаться ускользнуть от Элизабет и скрыть от нее свое превращение, Фримен понял, что должен привлечь ее внимание и заставить признать его настоящую личность.

Встав, он стал раскачивать игровую ручку из стороны в сторону, так что острый угол стучал о стену.

Элизабет вышла из своей спальни.

– Ну, дорогой, к чему шуметь? – улыбаясь, спросила она. – А как насчет бисквита?

Она опустилась на колени у манежа, ее лицо было всего в нескольких дюймах от Фримена.

Собравшись с духом, Фримен посмотрел прямо на нее, вглядываясь в большие немигающие глаза, затем взял предложенный бисквитик, откашлялся и осторожно сказал:

– Я не той… бенок…

Элизабет взъерошила его длинные светлые волосы.

– Что, дорогой? Я не поняла тебя.

Фримен топнул ногой, затем скривил губы.

– Я не вой енок! – крикнул он. – Я вой мусь!

Посмеиваясь, Элизабет начала опустошать шкаф рядом с кроватью. Пока Фримен упрекал ее, беспомощно борясь с трудными согласными, она достала его смокинг и пальто, затем опустошила ящики комода, достала рубашки, носки и завернула их в простыню.

После того как все вынесла, она вернулась, разобрала кровать, отодвинула ее к стене и поставила на ее место детскую кроватку.

Вцепившись в поручень манежа, Фримен ошеломленно наблюдал, как исчезают последние признаки его прежнего существования.

– Лиси, поги мы!..

Он сдался и принялся искать на дне манежа что-нибудь, чем можно было бы писать.

Собравшись с силами, он придвинул кроватку к стене и крупными буквами, используя слюну, которая обильно текла изо рта, написал:

ЭЛИЗАБЕТ, ПОМОГИ МНЕ! Я НЕ МЛАДЕНЕЦ

Затем он принялся колотить в стену кулачками, но когда наконец привлек внимание Элизабет и указал на стену, слюна уже высохла и надпись исчезла. Плача от разочарования, Фримен проковылял по манежу и принялся заново писать сообщение. Но прежде чем он успел написать больше двух-трех букв, Элизабет взяла его за талию и вытащила наружу.

Во главе обеденного стола было накрыто единственное место, а рядом с ним – новый высокий стул. Все еще пытаясь составить связное предложение, Фримен почувствовал, что его вдавили в сиденье, а на шею повязали большой нагрудник.

Во время еды он внимательно наблюдал за Элизабет, надеясь заметить на ее неподвижном лице хоть какие-то намеки на понимание, хотя бы мимолетное осознание того, что сидящий перед ней двухлетний ребенок на самом деле ее муж. Фримен играл с едой, размазывая грубые послания по подносу вокруг тарелки, но когда указал на них, Элизабет захлопала в ладоши, очевидно, присоединяясь к его маленькому триумфу, а затем начисто вытерла поднос. Измученный Фримен позволил отнести себя наверх и лег на койку под миниатюрные одеяла, где его пристегнули ремни.

Время работало против него. Он вскоре обнаружил, что большую часть дня спит. Первые часы Фримен чувствовал себя свежим и бодрым, но энергия быстро иссякала, и после каждого приема пищи непреодолимая вялость закрывала его глаза, как снотворное. Смутно он сознавал, что его метаморфозы продолжаются беспрепятственно… Проснувшись, он уже с трудом смог сесть.

Усилие стоять прямо на подгибающихся ножках утомило его через несколько минут.

И полностью исчез дар речи. Все, что он мог теперь издавать, лишь гротескное мычание или нечленораздельный лепет. Лежа на спине с бутылочкой горячего молока во рту, он знал, что его единственная надежда – Хэнсон. Рано или поздно он позвонит и обнаружит, что Фримен исчез, а все следы его присутствия тщательно уничтожены.

Прислонившись к подушке на ковре в гостиной, Фримен заметил, что Элизабет опустошила его письменный стол и сняла книги с полок рядом с камином. По сути, теперь она была овдовевшей матерью двенадцатимесячного сына, разлученной с мужем после их медового месяца.

Бессознательно она взяла на себя эту роль. Когда они выходили на утренние прогулки, Фримен был пристегнут ремнями к коляске, проклятый целлулоидный кролик болтался в нескольких дюймах от его носа и почти сводил с ума. Они проходили мимо многих, которых Фримен знал в лицо, и все считали само собой разумеющимся, что он сын Элизабет. Когда они склонялись над коляской, тыча его пальцем в живот и делая Элизабет комплименты по поводу его роста и упитанности, некоторые вскользь упомянули мужа, и Элизабет ответила, что он уехал в длительную командировку. Очевидно, мысленно она уже отвергла Фримена, забыв о том, что он когда-либо существовал.

Фримен понял, насколько ошибался, когда они вернулись с того, что должно было стать его последней прогулкой.

Когда они приблизились к дому, Элизабет слегка замешкалась, покачивая коляску и, очевидно, не зная, возвращаться ли ей обратно. Кто-то окликнул их издалека. Пока Фримен пытался распознать знакомый голос, Элизабет наклонилась вперед и натянула ему на голову капюшон.

Пытаясь высвободиться, Фримен узнал Хэнсона, возвышавшегося над коляской и снимавшего шляпу.

– Миссис Фримен, я всю неделю пытался дозвониться вам. Как у вас дела?

– Прекрасно, мистер Хэнсон. – Элизабет развернула коляску, стараясь, чтобы она оказалась между ней и Хэнсоном, и Фримен заметил, что она на мгновение смутилась. – Боюсь, у нас не работает телефон.

Хэнсон обошел коляску, с интересом глядя на Элизабет.

– А что случилось с Чарльзом в субботу? Пришлось отлучиться по делам?

Элизабет кивнула.

– Ему очень жаль, мистер Хэнсон, но случилось кое-что важное. Некоторое время не будет в городе.

«Так она все знала», – машинально подумал Фримен.

Хэнсон заглянул ему под капюшон.

– Вышел на утреннюю прогулку, малыш? – И, обращаясь к Элизабет, добавил: – Чудесный мальчик. Мне всегда нравятся мальчишки, у которых сердитый вид. Чей он? Вашего соседа?

– Сын друга Чарльза, – покачала головой Элизабет. – Нам пора домой, мистер Хэнсон.

– Зовите меня Робертом. Скоро увидимся, а?

Элизабет улыбнулась, ее лицо опять сделалось спокойным.

– Я уверена, что уже скоро, Роберт.

– Хороший мальчишка, – сказал Хэнсон и ушел с плутоватой ухмылкой.

Она знала! Потрясенный Фримен откинул одеяла как можно дальше, наблюдая за удаляющимся Хэнсоном. Один раз он обернулся, чтобы помахать Элизабет, которая в ответ подняла руку и затем направила коляску в ворота.

Фримен попытался сесть, не сводя глаз с Элизабет, надеясь, что она увидит гнев на его лице. Но она быстро закатила коляску в коридор, отстегнула ремни и вынула из нее Фримена.

Когда они поднимались по лестнице, он глянул через ее плечо на телефон и увидел, что трубка снята с рычага. Все это время она знала, что происходит, и намеренно делала вид, что не замечает его метаморфоз. Она предусмотрела каждый этап преображения, гардероб был приобретен задолго до этого, одежда все меньшего размера, манеж и кроватка были заказаны для него, а не для ребенка.

На мгновение Фримен задумался, беременна ли она вообще. Отечность лица и округлившаяся фигура вполне могли быть притворными. Когда Элизабет сказала ему, что ждет ребенка, Фримен и представить себе не мог, что этим ребенком будет он сам…

Элизабет довольно грубо уложила Фримена в кроватку и укрыла одеялами. Он слышал, как она ходит внизу туда-сюда, очевидно, готовясь к чему-то. Движимая несвойственной ей настойчивостью, Элизабет закрывала окна и двери. Прислушиваясь к ней, Фримен заметил, как ему холодно. Его маленькое тело было закутано, как новорожденный младенец, в кучу шалей, но кости походили на кусочки льда. Странная сонливость охватила его, унося гнев и страх, словно смывая их волной, и центр его сознания переместился с глаз на кожу. Слабый послеполуденный свет обжигал глаза, и когда Фримен закрыл их, то погрузился в туманную неопределенность неглубокого сна, а нежная поверхность его тела жаждала облегчения.

Некоторое время спустя он почувствовал, как руки Элизабет откинули одеяло, и осознал, что она несет его по коридору. Постепенно воспоминания Фримена о доме и о том, кто он такой, начали стираться, а его съежившееся тельце беспомощно прижималось к Элизабет, лежавшей на широкой кровати.

Ненавидя обнаженные волосы, которые хлестали его по лицу, он только теперь впервые ясно ощутил то, что так долго в себе подавлял. Перед концом Фримен внезапно вскрикнул от радости и удивления, вспомнив давно забытый мир раннего детства…

Когда ребенок внутри ее затих, шевельнувшись в последний раз, Элизабет снова опустилась на подушку. Родовые боли медленно отступали. Постепенно она почувствовала, как возвращаются силы, огромный мир внутри ее успокаивается и затихает.

Уставившись в потемневший потолок, Элизабет несколько часов лежала, отдыхая и время от времени приспосабливая свою крупную фигуру к непривычным очертаниям кровати.

На следующее утро она уже поднялась на полчасика. Ребенок казался менее обременительным, и три дня спустя она смогла покинуть постель, а свободный халат скрывал то, что осталось от ее беременности. Тогда Элизабет немедленно приступила к последнему делу: убрала все, что осталось от детской одежды, разобрала кроватку и манеж. Одежду собрала в большие пакеты, затем позвонила в местную благотворительную организацию, которая приехала и забрала их. Детскую коляску и кроватку она продала продавцу подержанных вещей, который проезжал по улице.

За два дня она стерла все следы существования мужа, убрав цветные иллюстрации со стен детской и установив запасную кроватку посреди комнаты.

Остался только уменьшающийся узелок внутри нее, маленький сжимающийся кулачок. Когда Элизабет почти перестала его чувствовать, подошла к шкатулке с драгоценностями и сняла обручальное кольцо.

На следующее утро, возвращаясь из торгового центра, Элизабет заметила, что кто-то окликает ее из машины, припаркованной у ворот.

– Миссис Фримен! – Хэнсон выскочил из машины и весело поздоровался с ней. – Чудесно видеть, что вы так хорошо выглядите.

Элизабет одарила его широкой, согревающей сердце улыбкой, ее красивое лицо стало еще более чувственным из-за припухлости черт. На ней было яркое шелковое платье, все видимые следы беременности исчезли.

– А где Чарльз? – спросил Хэнсон. – Все еще в отъезде?

Улыбка Элизабет стала шире, ее губы приоткрылись, обнажив крепкие белые зубы.

Ее лицо сделалось странно бесстрастным, а глаза на мгновение уставились куда-то в далекий горизонт, за пределами лица Хэнсона.

Хэнсон неуверенно ждал ответа Элизабет. Затем, поняв намек, откинулся на спинку сиденья и заглушил двигатель. Присоединившись к Элизабет, он придержал для нее калитку.

Так Элизабет встретила своего мужа. Три часа спустя метаморфоза Чарльза Фримена достигла своего апогея. В эту последнюю секунду Фримен пришел к своему истинному началу, момент его зачатия совпал с моментом исчезновения, а конец его последнего рождения совпал с началом его первой смерти.

Mr F. is Mr F. Первая публикация в журнале Science Fantasy, август 1961.

Перевод А. Бурцева