Начинающийся день предстоял хлопотный — объезд владений. Прииск разросся, превратившись из кучки старательских землянок в настоящий промышленный улей, и следить за этим хозяйством становилось всё сложнее.

Я оседлал гнедого, которого Игнат по моему приказу держал в «боевой готовности», и тронулся в путь. «Ерофеича» решил поберечь — гонять паровую машину ради инспекции было расточительством, да и верхом обзор лучше.

Первая остановка — «Виширский». Самый дальний, самый проблемный по весне, но сейчас он работал как часы.

Я подъехал к баракам, когда утренняя смена только заступала. Солнце еще не поднялось над сопками, в низинах лежал туман, но окна длинного сруба светились белым светом. Не тем жалким и желтушным мерцанием сальных плошек, от которого слезятся глаза и болит голова, а настоящим и уверенным светом.

Внутри было тепло и людно. Рабочие доедали кашу, кто-то перематывал портянки, кто-то просто сидел, грея руки о кружку с чаем.

На столе посередине барака стояла керосиновая лампа. Вокруг нее сгрудились трое мужиков.

— Сюда ставь, дурья башка! — азартно крикнул один, двигая шашку. — Куды ты пошел? В дамки метишь?

— Не мешай, Кузьмич! Вижу я.

Я прислонился к косяку, наблюдая. Раньше в это время они бы либо спали, либо сидели в полумраке, тупо глядя в стену и экономя лучины. Сейчас здесь была жизнь. Свет менял не только обстановку, он менял и людей. В углу молодой парень, кажется, Прошка, склонился над какой-то дерюгой с иголкой в руках.

— Что шьешь, Прохор? — спросил я.

Мужики повскакивали, начали было кланяться, но я махнул рукой — сидите.

— Да вот, Андрей Петрович, — парень показал заплатку на рукаве. — Порвал вчера на шлюзе. Раньше бы до выходного ходил как оборванец, в темноте-то не зашьешь, только пальцы исколешь. А тут каждую ниточку видать. Сподручно.

Я кивнул. Сподручно. Простое слово, а сколько за ним стоит. Комфорт. Достоинство. Когда ты видишь, что ешь, что шьешь, с кем говоришь — ты перестаешь быть кротом в норе.

Бригадир Михей встретил меня у шлюзов.

— Здравия желаю, Андрей Петрович! — он сиял, как начищенный самовар. — Ну и удружили вы нам с этим «керосином». Ночная смена норму дала — полтора золотника сверх плана!

— За счет чего? — уточнил я, хотя ответ знал заранее.

— Да видать же всё! Раньше как? Пламя на ветру треплется, тени от неё пляшут, половину породы мимо решетки кинешь, половину золота с эфелями смоешь. А тут лампу подвесили и светло, как днем. Каждый камешек видать, каждую песчинку. Переборка идет чистая, без брака.

Он помолчал и добавил тише, доверительно:

— И воровать меньше стали, Андрей Петрович. На свету-то не сунешь самородок за щеку, всё как на ладони. Совесть, может, и не проснулась, а вот страх быть пойманным — очень даже работает.

Я усмехнулся. Свет как средство от воровства. Надо будет запомнить этот аргумент для Есина.

Следующий пункт — «Змеиный». Здесь картина была та же. Лампы горели везде: в конторе, над верстаками. Люди работали спокойнее, без суеты и лишних движений. Свет давал уверенность.

Заглянул в школу. Тихон Савельевич стоял у доски, что-то чертя мелом. Класс был полон. Дети сидели за партами, склонив головы над грифельными досками. На учительском столе и на подоконниках стояли лампы.

— Андрей Петрович! — учитель отложил мел. — Заходите, заходите! Поглядите на них. Раньше зимой в три часа уже темнело, уроки заканчивали и распускали по домам. А теперь? До шести сидим! Читаем, пишем. Глаза не портят, спины не гнут.

Я посмотрел на вихрастые макушки. Будущие инженеры, геологи и мастера. Они не щурились, не терли глаза. Они учились.

Вечером, когда я уже вернулся на базу, я заглянул в класс на Лисьем. Днем там учились дети, а сейчас вот сидели взрослые бородатые мужики, смущенно прячущие в огромных ладонях маленькие грифели. Анна Григорьевна, наша учительница, терпеливо объясняла им разницу между буквой «а» и «о».

— Андрей Петрович, — шепнула она мне в коридоре, поправляя выбившуюся прядь. — Они стесняются. Днем с детьми сидеть — стыдно, засмеют. А вечером, при лампе, приходят. Сами. Я даже не ожидала.

Я шел к лазарету и думал. Три ведра керосина в неделю. Пока это казалось каплей в море. Но это только на нужды прииска. Если, дай бог, город распробует этот свет…

В лазарете пахло карболкой и чистотой. Арсеньев мыл руки в тазу.

— Как пациент с переломом? — спросил я.

— Лубки прибинтовал, Андрей Петрович. Оперировал час назад. Она раскрошилась, кусок пришлось доставать.

— Ночью? — удивился я.

— При таком свете — хоть круглые сутки работай! — доктор кивнул на две мощные лампы с рефлекторами, стоящие у операционного стола. — Раньше я бы не рискнул. При свечах тени падают, глубину раны не видно. А тут — сосуды как на ладони, нервы вижу. Сшил всё чисто, кость сопоставил идеально. Если не загноится — бегать будет.

Я вышел на крыльцо лазарета. Звезды над тайгой висели низко крупные и холодные.

Три ведра. Это сейчас. А когда Есин поставит фонари на проспекте? А когда купцы захотят осветить свои лавки? А дворянские собрания? А театры?

Расход вырастет в десятки, а то и в сотни раз. Три ведра превратятся в триста. Потом в три тысячи.

Нефть. Нужно больше нефти.

Я посмотрел в сторону оврага, где Фома сейчас, наверное, матерился, ставя первые венцы тепляков.

Зимой мы не остановимся. Но возить…

Вездеходы. Два «Ерофеича». Мои железные кони. Они тянут, спору нет. Но ресурс у них не бесконечный.

Колеса. Мягкие, широкие колеса. Пневматики. Или хотя бы гусматики — с набивкой из этой пружинящей массы.

Если сделать большую телегу… платформу. Поставить ее на такие «дутики». Прицепить к «Ерофеичу»…

Один тягач потащит не десять бочек на себе, а тридцать на прицепе. Нагрузка на грунт меньше, ход мягче, скорость выше.

Одна мысль цеплялась за другую, как шестеренки в редукторе. Чтобы сделать колеса, нужна резина. Чтобы была резина, нужна сера. Чтобы была сера…

— Андрей?

Я обернулся. На крыльце конторы стояла Аня. В руке у неё был лист бумаги.

— Ты чего здесь мерзнешь?

— Думаю. О колесах.

— Опять? — она улыбнулась, но глаза остались серьезными. — Заходи, посмотришь сводку.

В конторе было тепло. Лампа на моем столе горела ровно и уютно. Аня положила передо мной таблицу, расчерченную её аккуратным почерком.

— Смотри. Добыча нефти растет, Фома нашел еще два выхода. Но перегонка… Мы уперлись в потолок. Куб работает на пределе.

Я пробежал глазами цифры. Керосин, солярка и мазут. Баланс пока положительный, но запас таял. Мы жгли керосин сами, Архип экспериментировал с горелками, мазут уходил на смазку.

— К осени, когда Степан покажет Есину лампы, он затребует их сотнями, если не тысячами. Нам нужно сто бочек, минимум, — сказал я, постукивая пальцем по столешнице. — Сто бочек чистого, прозрачного, как слеза, керосина. Чтобы я мог открыть склад и сказать: «Берите, господа. Хватит всем». Если мы придем с пустыми руками и только обещаниями — нас засмеют.

— Значит, нужно ускоряться, — констатировала Аня. — Архип один не справляется. Он и кузнец у нас и механик. А теперь еще и технолог. Ему нужен помощник. Толковый. Не подай-принеси, а такой, чтоб за температурой следил и фракции не перепутал.

— Найду, — кивнул я. — Среди учеников посмотрю. Там есть башковитые ребята.

Я сидел на стуле, глядя на пламя лампы. Внутри стеклянной колбы плясал язычок огня — маленький и жадный. Он пожирал керосин, превращая черную кровь земли в свет цивилизации.

И этот свет требовал жертв. Сера. Все упиралось в серу. Без неё колеса останутся мечтой, мазут — отходом, а телеги так и будут вязнуть в грязи, ломая оси.

— Сера… — пробормотал я. — Где же носит этот обоз?

* * *

Обоз пришел когда жара стояла такая, что даже комары ленились кусать, предпочитая прятаться в тени лопухов. Телеги скрипели на сухой дороге, поднимая клубы пыли, но для меня этот скрип звучал как музыка. Степан не подвел. Нижегородский купец, с которым он договаривался и имя которого я даже не запомнил, оказался человеком слова.

Я вышел встречать их за ворота, не дожидаясь, пока они вкатятся на двор. Пять подвод, накрытых рогожей. Лошади потные, возницы злые от зноя. Но груз…

— Принимайте, сказано господину Воронову доставить! — гаркнул старший обозник, спрыгивая с передка и вытирая потное лицо рукавом. — Довезли вашу «радость». Ну и дух от неё, прости Господи! Всю дорогу чихали, аж кони шарахались.

Я подошел к первой телеге. Откинул край рогожи.

Мешки. Грубые, холщовые мешки, перевязанные пеньковой веревкой. Но запах… Этот специфический и резкий, чуть удушливый запах серы ударил в нос, перебивая ароматы хвои и конского пота. Для кого-то — вонь преисподней. Для меня — запах победы над физикой.

— Разгружать куда? — спросил обозник.

— Стоять! — рявкнул я так, что он аж присел. — Никто ничего не трогает. Сам проверю.

Я не доверял никому. Слишком высока была ставка. Если купец решил схитрить и подсунул мне серный колчедан вместо чистой серы, или смешал её с дорожной пылью для веса — вся наша вулканизация пойдет коту под хвост.

Достал нож, вспорол бок ближайшего мешка.

На ладонь высыпались желтые, как яичный желток, комки. Я растер пальцами. Сухая, хрустящая пыль. Понюхал. Чистая. Лизнул кончиком языка — вяжущий, чуть кисловатый вкус. Ни песка на зубах, ни глинистой вязкости.

Перешел к следующему мешку. Потом к третьему. Я лазил по телегам, как одержимый таможенник, вспарывая мешки в случайном порядке, запуская руки в желтое крошево по локоть.

Сзади подошел Архип. Кузнец стоял, зажав нос двумя пальцами, и смотрел на меня с суеверным ужасом.

— Андрей Петрович, вы бы поостереглись, — прогудел он в нос. — Оно ж бесовщиной несет за версту. Чисто чертова приправа. Не ровен час, нечистого приманим.

— Нечистый, Архип, боится не серы, а грамотных инженеров, — ответил я, спрыгивая с телеги и отряхивая желтую пыль с ладоней. — Это не бесовщина. Это мост. Мост между нашей «кашей» из мазута и настоящей резиной.

Я повернулся к обозникам.

— Разгружай! Аккуратно, не просыпьте. Особенно те, что ножом вспорол. В каменный сарай, к кубу. И чтоб ни искры рядом!

Пока мешки таскали, я собрал свой «ученый совет». Раевский с блокнотом, Мирон Черепанов, Архип (который всё ещё крестился на каждый мешок) и наш мастер Матвей.

— Значит так, господа, — начал я, беря кусок угля и подходя к стене кузницы, где у нас была импровизированная доска. — Слушаем внимательно. То, что мы делали раньше — баловство. Мы лепили куличики из грязи. Они держат форму, пока холодно, но на жаре потекут, а под нагрузкой «поползут».

Я нарисовал на доске длинные волнистые линии.

— Представьте, что это то, что внутри у нашего мазута и смол. Длинные нити. Они лежат рядом, как спагетти в миске. Пока не трогаешь — лежат. Надавишь — они скользят друг по другу. В этом проблема. Нет жесткости. Нет памяти формы.

Архип нахмурился, пытаясь представить спагетти, которых он в жизни не видел, но промолчал.

— А теперь в игру вступает сера, — я взял желтый мелок (нашелся и такой у Тихона Савельевича). — При нагреве она плавится. Сера становится активной. И они, как маленькие крючки, цепляют эти длинные нити между собой.

Я начал чертить поперечные черточки между волнистыми линиями, соединяя их в единую сетку.

— Вот здесь. И здесь. Это называется сшивка. Сетка такая получится. Только глазу она не видна. Просто поверьте, что так и будет. Теперь, если нажать на материал, нити не разъезжаются. Они натягиваются, как пружины, а серные мостики держат их вместе. Убираешь нагрузку — мостики тянут всё обратно. Это и есть упругость. Это и есть резина.

Раевский строчил в блокноте так, что перо скрипело. Мирон кивал, его глаза механика уже видели суть процесса.

— Сколько сыпать, Андрей Петрович? — деловито спросил он.

— Опыт Гудьира говорит про разные пропорции, но начнем с классики. Десять к одному. На десять ведер нашей подготовленной мазутной смеси — одно ведро молотой в пыль серы.

Архип сплюнул.

— Десять к одному… Это ж вонища будет — хоть святых выноси. Мы ж задохнемся там, у котла.

— Не задохнемся, если с умом подойдем. Повязки на лица. И работать будем на сквозняке.

— Ну, с Богом, — вздохнул кузнец. — Вари, горшочек.

Вечером мы приступили к таинству.

Котел уже стоял на огне, в нем булькала и пыхтела наша черная база — очищенный мазут, смешанный с сажей и глиной. Мы прогрели её, чтобы стала жиже.

Я кивнул Матвею. Тот подтащил кадушку с серой, которую мы предварительно растолкли в ступе до состояния муки.

— Сыпь. Медленно, веером, чтоб комков не было. А ты, Архип, мешай.

Желтый порошок полетел в черную жижу.

Реакция пошла почти сразу. Смесь вспенилась, пошла пузырями. Цвет начал меняться — из просто черного он стал каким-то маслянисто-антрацитовым, глубоким. Но главное — запах.

Если раньше пахло просто нефтью и гарью, то теперь воздух наполнился едким, удушливым смрадом, от которого першило в горле и слезились глаза. Мы натянули повязки. Архип, стоя над котлом с веслом, напоминал грешника, помешивающего варево для самого Вельзевула.

— Температура! — крикнул я через повязку, стараясь не вдохнуть глубоко. — Архип, держи сто тридцать! Не больше!

Термометр я теперь доверял только ему. Кузнец чувствовал жар кожей, но на прибор поглядывал исправно. Гильза с маслом, в которую был опущен градусник, показывала сто двадцать пять.

— Мало! — рявкнул я. — Поддай жару! Шибер открой!

Архип пнул заслонку поддувала. Огонь загудел веселее. Стрелка поползла вверх.

Сто тридцать. Сто тридцать пять.

— Держи! — заорал я. — Выше поднимешь — загорится к чертям, и мы тут все сгорим вместе с кузницей! Ниже опустишь — реакция встанет!

Это был танец на лезвии. «Малый вулканизационный диапазон». Чуть перегрел — и сера начнет гореть, выделяя сернистый газ, который нас отравит. Или сама смесь вспыхнет. Чуть недогрел — и сера останется просто порошком внутри мазута, никакой сшивки не произойдет.

Мы плясали вокруг котла два часа. Пот лил градом, пропитывая повязки, делая дыхание еще тяжелее. Глаза резало немилосердно.

— Всё! — наконец скомандовал я, глядя на часы. — Снимай! Вываливай в форму!

Мы опрокинули котел. Густая и тягучая масса, похожая на расплавленную лаву из преисподней, плюхнулась в подготовленный деревянный ящик, выстланный железом. Она дымилась, испуская сизые струйки пара.

— Остывать! — прохрипел я, срывая повязку и жадно глотая воздух, который здесь, в пяти метрах от котла, казался чистейшим горным эфиром. — До утра не трогать.

Утро выдалось ясным. Я почти не спал, ворочался, ожидая результата. Получилось или нет? Теория теорией, а кустарная химия — дама капризная.

Когда я пришел к навесу, там уже собрался весь «совет». Архип тыкал в черный монолит пальцем, но с опаской.

Я подошел. Брусок остыл, но еще хранил внутреннее тепло. Поверхность была матовой и чуть шершавой.

Я достал молоток.

Раз.

Удар пришелся в центр. Звук был коротким и сухим. Не шлепок, как по глине. Не звон, как по дереву. Тук.

Молоток отскочил мне в руку с веселой отдачей.

Я наклонился. На поверхности не было вмятины. Вообще.

— Дай-ка сюда, — я взял нож и с усилием отрезал уголок.

Срез блестел. Материал был плотным и однородным. Я попробовал согнуть кусочек. Он гнулся с усилием, упруго сопротивляясь, и тут же выпрямлялся обратно, стоило отпустить пальцы.

— Живая… — прошептал Мирон.

— Упругая, — поправил я, чувствуя, как растягиваются губы в улыбке. — Это резина, братцы. Это самая настоящая, грубая резина.

— А ну-ка, — Архип выхватил у меня образец. — А если так?

Он положил кусок на наковальню, которая стояла тут же, на солнцепеке. Солнце жарило уже прилично, металл был горячим — рука едва терпела.

— Пусть полежит, — сказал я. — Проверим термостойкость.

Мы ждали полчаса. Обычная наша смесь уже давно бы стала мягкой, липкой, поплыла бы соплей.

Эта лежала черным сухарем.

Я взял её в руки. Горячая. Но твердая. Нажал ногтем — след остался, но тут же исчез.

— Держит, — констатировал я. — Сорок градусов жары, а ей хоть бы что. Значит, и на дороге держать будет. И под нагрузкой не поплывет.

Я подбросил черный комок в воздух, поймал его. Он был достаточно весомым. Это был не просто кусок спекшейся грязи. Это был ключ.

— Архип, — сказал я, поворачиваясь к кузнецу. — Готовь пресс. Мирон, точи форму под настоящее колесо. Большое и широкое. Для телеги-платформы.

— Сделаем, Андрей Петрович, — ответил кузнец. Страх перед «бесовским зельем» ушел. Теперь он видел материал, который можно ковать, только не молотом, а химией.