Двери распахнулись, и в проем хлынул свет, разрезая церковный полумрак на две половины. Толпа охнула, качнулась, и этот единый вздох сотен людей ударил по ушам сильнее любого колокола. А потом наступила тишина.

Такая, что стало слышно, как трещит фитиль в паникадиле под самым куполом.

Аня шла по проходу.

Я видел ее сотни раз. Видел в дорожной пыли, когда она тряслась рядом со мной на «Ерофеиче». Видел в мазуте, с гаечным ключом, злую и уставшую. Видел в бальном зале, холодной и неприступной, как крепость.

Но такой я не видел ее никогда.

Мадам Дюбуа не обманула. Это был не просто наряд, это был выстрел в упор. Белоснежный шелк струился по ее фигуре, словно живой, обнимая талию и рассыпаясь пеной вологодского кружева на лифе. Длинные и строгие рукава из тончайшей ткани. Шлейф полз за ней по каменному полу, как пена за кораблем, и, клянусь, я готов был лично нести этот хвост, лишь бы он не зацепился за какую-нибудь щербину.

Фата. Она была похожа на утренний туман над Виширой, легкая, прозрачная и одновременно скрывающая, но не прячущая.

В ушах вспыхивали зеленые искры. Те самые изумруды. Они жили своей жизнью, ловя скупые лучи солнца, пробивающиеся сквозь витражи, и подмигивали мне, напоминая о том дне, когда мы просто гуляли по городу, как обычные люди.

Я забыл, как дышать. Воздух застрял в горле колючим комом.

Господи, Андрей, подумал я, глядя на нее. Ты — водитель вездехода. Ты — бывший фельдшер. Ты месил грязь, штопал пьяниц и матерился, когда садился аккумулятор в минус сорок. А теперь к тебе идет женщина, ради которой в старые времена развязывали войны. И она идет к тебе не по принуждению, не из-за денег дяди, а потому что верит в твое безумие.

Она подошла к аналою и встала рядом.

Я чувствовал тепло, исходящее от нее, даже не касаясь рукой.

Она повернула голову. Наши взгляды встретились.

В ее глазах плескался страх — тот самый, который она признавала вчера вечером. Страх перед неизвестностью, перед толпой и перед будущим. Но глубже, за этим страхом, там горела такая решимость, что мне захотелось немедленно свернуть горы. Или построить еще один завод. Прямо сейчас.

Она улыбнулась. Едва заметно, уголками губ и подмигнула. «Держись, инженер, — читалось в этом взгляде. — Прорвемся».

Отец Серафим вышел вперед. Золотое облачение сияло, делая его похожим на византийского святого, сошедшего с иконы. Он поднял руки, и его голос заполнил пространство храма, густой и мощный, улетающий вверх, к расписанным сводам.

— Благословен Бог наш…

Я стоял, вытянувшись в струну, боясь пошевелиться, чтобы не хрустнула накрахмаленная манишка, не сбился ритм этого священнодействия. Я не был глубоко верующим человеком в своей прошлой жизни, да и здесь вера была скорее данью традиции, чем потребностью души. Но сейчас, в эту минуту, что-то дрогнуло внутри.

Сзади возникло какое-то движение.

Венцы.

Я скосил глаза. Наш Степан, бледный до синевы, держал корону над головой Ани. Руки у него тряслись так, что я всерьез опасался за прическу невесты. Бедняга вцепился в золотой обод, как утопающий за соломинку, и даже не моргал.

Надо мной навис Игнат. Старый служака стоял, как скала, но я чувствовал, как напряжены его мышцы. Венец был литым настоящим золотом, и держать его на вытянутых руках добрых сорок минут — это вам не из ружья палить. Но Игнат держал. Надежно. Как держал оборону «Лисьего Хвоста».

— Исаие, ликуй… — грянул хор.

Отец Серафим взял меня за руку, мою руку накрыл краем епитрахили, а сверху положил ладонь Ани.

Ее рука была не просто теплой, а горячей и живой.

Мы пошли вокруг аналоя.

Первый круг. Второй. Третий.

Я шел и думал о том, что этот круг — символичный цикл. Замкнутый контур. Как система смазки в двигателе. Как оборот колеса. Мы замыкаем нашу жизнь друг на друге, и теперь, чтобы разорвать этот круг, придется ломать хребет самой судьбе.

Мы остановились. Венцы убрали (Степан выдохнул так громко, что на него шикнула какая-то старуха).

Священник посмотрел мне в глаза.

— Согласен ли ты, Андрей, взять рабу Божию Анну в жены?

Вопрос был риторическим. Формальностью. Но в тишине собора он прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Я набрал в грудь воздуха.

— Да!

Слово ударилось о каменные стены, метнулось к куполу, отразилось от икон и вернулось обратно, умноженное эхом. Оно прозвучало громче, чем я рассчитывал, словно я отдавал команду на запуске паровика. Где-то в задних рядах кто-то кашлянул от неожиданности.

Отец Серафим едва заметно улыбнулся в бороду и повернулся к Ане.

— Согласна ли ты, Анна?..

Паузы не было. Ни секунды сомнения и ни тени колебания.

— Согласна.

Ее голос был чистым и ясным, как звук серебряного колокольчика. В нем не было дрожи. Она произнесла это так, словно подписывала самый важный контракт в своей жизни, зная все пункты и принимая все риски.

Шершавый бархат подушечки. Два простых золотых кольца. Гладких, без вычурных камней и гравировок.

Золото было наше. Уральское. С того самого первого самородка, который мы переплавили вместе с надеждами и страхами первых дней. Оно грело пальцы.

Я взял ее маленькую и нежную руку. Надел кольцо. Оно село плотно, как влитое.

Она взяла мою руку. Мои пальцы, огрубевшие, со следами въевшегося мазута, который не брала никакая пемза, дрогнули, когда холодный металл коснулся кожи.

— Венчается раб Божий Андрей рабе Божией Анне…

— Венчается раба Божия Анна рабу Божию Андрею…

Отец Серафим соединил наши руки, накрыл их своей ладонью.

— Господи Боже наш, славою и честью венчай я!

В этот момент, когда его голос взлетел к самой высокой ноте, а хор подхватил это торжествующее «Венчай я!», внутри меня что-то щелкнуло.

Не было никаких молний или небесных знамений. Просто ощущение, будто огромный и сложный барахлящий механизм моей жизни вдруг встал на место. Последний болт закручен. Люфты выбраны. Шестеренки вошли в зацепление.

Я больше не был сам по себе. Я был частью чего-то большего.

— Мужем и женой нарекаю! — провозгласил священник.

Он отступил на шаг.

Мы стояли друг напротив друга.

Вокруг были сотни людей. Губернатор, Демидов, купцы, мои казаки, которые толпились у входа, не смея зайти дальше. Но я никого не видел.

Только ее. Мою жену.

Я наклонился. Она приподнялась на цыпочки.

Поцелуй был коротким, но в нем было больше обещаний, чем во всех клятвах мира. Это была печать.

И тут тишина лопнула.

Кто-то в первом ряду — кажется, это был старый герр Штольц, расчувствовавшийся до слез — хлопнул в ладоши.

Один хлопок. Второй.

И собор взорвался. Люди хлопали. Нарушая все каноны, весь церковный этикет, забыв, что они в храме Божьем, а не в театре. Это была волна искренней и неподдельной радости, которая смыла чопорность и официоз.

Демидов нахмурился было, но потом махнул рукой и… тоже хлопнул пару раз.

Отец Серафим не стал никого одергивать. Он стоял и улыбался так светло, словно только что лично выдал нас замуж за само счастье.

— Свершилось, — шепнула Аня мне в губы, и глаза ее сияли ярче любых изумрудов.

— Свершилось, — выдохнул я.

Мы развернулись и пошли к выходу. Уже не женихом и невестой. Мужем и женой.

Двери растворились перед нами, выпуская на свободу.

Осеннее солнце ударило в глаза. Площадь перед собором кипела. Казаки Савельева с трудом сдерживали людское море. Увидев нас на ступенях, толпа взревела единым голосом.

Шапки полетели в воздух.

— Горько! — орал кто-то басом, перекрывая звон колоколов. Кажется, Игнат.

— Горько! — подхватила площадь. — Ура!

Я посмотрел на Аню.

— Ну что, госпожа Воронова? — усмехнулся я. — Народ требует зрелищ.

— Так дай им зрелищ, господин Воронов, — рассмеялась она, откидывая фату назад.

И я поцеловал ее. Прямо там, на паперти, под улюлюканье толпы, под звон колоколов и сияние уральского солнца. Как целует мужчина, который точно знает: это — моё. И я никому её не отдам.

* * *

Фуршет «для своих» мы устроили прямо во дворе дома Степана. Никаких лакеев, никакого хрусталя и прочей мишуры, от которой сводит скулы. Столы сдвинули буквой «П», накрыли простыми льняными скатертями, которые Степан где-то раздобыл по случаю.

Запах стоял умопомрачительный. Пахло жареным мясом, свежим хлебом и дымком. На вертелах, сооруженных Архипом специально для этого дня, румянились бараньи ноги. Игнат лично следил за процессом, периодически поливая мясо каким-то хитрым маринадом из трав и брусники.

— Ну, Андрей Петрович, — прогудел он, отрезая здоровенный кусок и протягивая мне на ноже. — Пробуйте. Если жестко — скажите, я этого барана на том свете достану и пережарю.

Я принял мясо руками, обжигаясь, откусил. Сок брызнул на подбородок. Мягко, пряно и с дымком. Идеально.

— Живи пока, Игнат. Баран реабилитирован посмертно.

Вокруг царило то самое веселье, которого мне так не хватало в последние дни. Истинное и не наигранное.

Герр Штольц, уже изрядно раскрасневшийся после третьей чарки нашей фирменной настойки на кедровых орехах, что-то жарко доказывал отцу Пимену. Священник, который приехал в город по случаю нашего венчания, слушал, благодушно оглаживая бороду, и только посмеивался в усы.

— Нет, батюшка, вы послушайте! — горячился немец, размахивая вилкой с насаженным на нее маринованным грибом. — Стекло — это не просто песок! Это музыка застывшая! А с лампами герра Воронова это будет симфония света! Мы осветим даже ад, если там найдется керосин!

— В аду, Карл Иванович, смола кипит, а не керосин, — резонно заметил Пимен. — Но за свет — это благое дело.

Аня сидела во главе стола, рядом со мной. Она скинула фату, и теперь ветер трепал выбившиеся из прически пряди. Щеки у нее горели, глаза блестели. Она смеялась над шуткой Игната, который в лицах показывал, как первый раз увидел паровую машину.

— И стоит эта махина, пыхтит, как самовар у купчихи, — басил унтер, разводя ручищи. — А я думаю: ну всё, сейчас рванет, и полетим мы к ангелам верхом на котле. А Андрей Петрович подходит, пинает колесо и говорит: «Нормально, Игнат, железо доброе, выдержит».

— И ведь выдержало! — вставил Степан, чокаясь с Игнатом. — Андрей Петрович слово знает. Механическое.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Это была моя семья. Не по крови, а по духу. Люди, с которыми я ел из одного котла, с которыми строил, ломал и снова строил.

Ко мне подошел Степан. Вид у него был слегка помятый, сюртук слегка сбился, но глаза сияли торжеством.

— Андрей Петрович, — шепнул он, наклоняясь к моему уху. — Демьян докладывает: у Дворянского собрания уже экипажи в три ряда. Весь цвет губернии собрался. Ждут-с.

Я вздохнул, ставя кружку с квасом на стол.

— Ждут — значит, пора ехать. Негоже заставлять «сливки общества» киснуть в ожидании.

— Пора, — согласилась Аня, поднимаясь. — Игнат, сворачивай полевую кухню. Нам предстоит бой на паркете.

Игнат козырнул шампуром.

— Есть сворачивать! Казакам приказ дан — охранять периметр. Ни одна крыса не проскочит.

* * *

Зал Дворянского собрания встретил нас гулом, запахом дорогих духов и блеском сотен свечей. Люстры сияли так, что больно было глазам.

На входе стоял тот самый сухой старичок-церемониймейстер. Увидев нас, он стукнул жезлом об пол и провозгласил так, словно объявлял выход императорской четы:

— Господин Андрей Петрович Воронов с супругой, урожденной княжной Анной Сергеевной Демидовой!

Гул стих мгновенно. Сотни глаз уставились на нас. Оценивали и взвешивали. Искали изъяны.

Я почувствовал, как рука Ани на моем локте чуть напряглась. Я накрыл ее пальцы своей ладонью и легонько сжал.

«Спокойно, Макаренко. Мы в тельняшках».

Мы двинулись вперед.

Навстречу вышел Павел Николаевич Демидов. Он был великолепен во фраке, с орденской лентой через плечо. Вид у него был такой, словно он лично выиграл битву при Аустерлице и теперь принимает капитуляцию французов.

— Дорогая племянница! — он распростер объятия. — Андрей Петрович! Рад, бесконечно рад! Позвольте поздравить вас от имени всей семьи!

Он поцеловал руку Ане, мне крепко пожал ладонь. Рукопожатие было крепким.

— Теперь, Андрей Петрович, вы часть семьи, — произнес он тихо, так, чтобы слышали только мы. — А тут, — он обвел взглядом гостей, — весь город собрался. Не ударьте в грязь лицом.

— У меня отличные сапоги, Павел Николаевич, — улыбнулся я самой радушной улыбкой. — Грязь к ним не липнет. А если и липнет, то только золотая.

Демидов чуть дернул щекой, но улыбку сохранил.

— Оценил, — хмыкнул он. — Прошу. Губернатор жаждет вас видеть.

Есин стоял в центре круга чиновников, сияя, как тот самый самовар. Увидев нас, он шагнул навстречу, раскинув руки.

— А вот и виновники торжества! Андрей Петрович, Анна Сергеевна! Блестяще! Просто блестяще!

Вокруг нас тут же образовался вакуум. Вернее, не вакуум, а плотное кольцо любопытствующих. Дамы обмахивались веерами, стреляя глазами в сторону Аниного платья. Я слышал шепотки: «Дюбуа… точно Дюбуа… боже, какие кружева… а он ничего, держится… говорят, миллионщик?».

Ко мне протиснулся какой-то толстяк с бакенбардами, похожий на сытого моржа.

— Иван Кузьмич Солодовников, купец первой гильдии, — представился он, пыхтя. — Наслышан, наслышан о ваших успехах, Андрей Петрович! Говорят, вы какую-то мазь изобрели, что телеги сами едут? Не поделитесь секретом?

— Секрет прост, Иван Кузьмич, — ответил я, принимая бокал с шампанским от лакея. — Немного серы, немного нефти и очень много терпения.

— Нефти? — поморщился купец. — Фи, вонючая жижа. Мой приказчик пробовал ей колеса мазать — лошади чихают.

— А вы попробуйте её не мазать, а жечь, — вклинился в разговор Есин. — Андрей Петрович мне тут лампу подарил… Скажу я вам, господа, это нечто! Светло, как днем!

— Неужто? — удивилась дама в лиловом, с моноклем на длинной ручке. — И не коптит?

— Ни капли! — заверил губернатор. — Воронов обещал к зиме город осветить.

Я мысленно поблагодарил Есина. Лучшей рекламы и придумать было нельзя. Теперь каждый в этом зале будет знать, что свет — это Воронов.

Заиграла музыка. Скрипки взвыли, виолончели загудели.

— Полонез! — объявил церемониймейстер.

Павел Николаевич галантно предложил руку Ане.

— Позвольте, племянница, открыть бал с вами. На правах, так сказать, старшего в роду.

Аня бросила на меня быстрый взгляд. Я кивнул.

— Конечно, дядя.

Они вышли в центр зала. Я остался стоять, наблюдая.

Демидов вел уверенно, с той врожденной грацией аристократа, которую не пропьешь и не купишь. Аня плыла рядом, и я поймал себя на мысли, что она выглядит здесь, среди золота и бархата, абсолютно органично. Это была ее среда.

Но когда она проходила мимо меня, сделав круг, она подмигнула. Едва заметно, одними ресницами.

И я понял: среда-то ее, но сердце — мое.

После полонеза объявили вальс.

Теперь был мой выход.

Я подошел к Ане. Она стояла, чуть зарумянившись, и обмахивалась веером.

— Мадам Воронова, — я поклонился, стараясь, чтобы спина оставалась прямой, как лом. — Окажите честь?

— Рискуете, месье, — шепнула она, подавая руку. — Я же обещала вести.

— Веди. Только не наступи мне на ногу, это новые сапоги.

Аня засмеялась и мы закружились.

Надо отдать должное Степану — он гонял меня по гостиной два вечера подряд, заставляя вальсировать со стулом. С Аней было проще. Она была легкой, послушной и понимала каждое мое движение.

— Ты молодец, — сказала она тихо, когда мы оказались в дальнем углу зала, подальше от любопытных ушей. — Держишься, как настоящий князь.

— Князь грязи и пара, — хмыкнул я. — Знаешь, о чем я думаю?

— О том, как сбежать отсюда?

— Нет. Я думаю о том, что эти люди… — я кивнул на пеструю толпу, — они ведь даже не представляют, что мы для них готовим. Они думают, что керосин — это предел. А я вижу дизели, вижу асфальт, вижу электричество. Мы изменим их мир, Аня. Хотят они этого или нет.

Она сжала мою руку чуть крепче.

— Мы изменим. Вместе. Но сначала, Андрей… давай дотанцуем. И постарайся не наступать на шлейф той даме в зеленом. Это жена прокурора. Нам с ней ссориться не желательно.

Я скосил глаза. Дама в зеленом действительно опасно приблизилась, маневрируя своим кринолином, как броненосец в гавани.

— Принято. Уклонение от столкновения. Курс — норд-вест.

Бал продолжался.

Ко мне подходили люди. Знакомились, поздравляли, пытались выведать секреты, предлагали сделки. Я улыбался, жал руки, обещал подумать, но ничего конкретного.

Я видел зависть в глазах мужчин и интерес в глазах женщин. Воронов — загадка. Воронов — миллионщик из ниоткуда. Воронов — фаворит Великого Князя.

— Устала? — спросил я Аню через пару часов, когда мы вышли на балкон подышать воздухом.

Ночь была прохладной. Город внизу лежал темным пятном, лишь кое-где мигали редкие огоньки.

— Немного, — она прислонилась к перилам. — Корсет — это все-таки орудие пытки. Инквизиция отдыхает.

— Потерпи. Скоро сбежим.

— Андрей… — она посмотрела на меня серьезно. — Ты видел того человека в углу? С рыжими бакенбардами?

— Который весь вечер сверлил меня взглядом? Видел. Кто это?

— Это приказчик Строгановых. С пермских заводов. Дядя шепнул, что они очень недовольны твоей активностью. Говорят, ты переманиваешь мастеров и сбиваешь цены на металл.

Я усмехнулся.

— Строгановы? Я не переманиваю, Аня. Я просто плачу людям столько, сколько они стоят. Если Строгановым это не нравится — пусть учатся уважать труд.

Я обнял ее за плечи.

— Не бойся. Мы справимся. У нас есть сера, нефть и мы. А у них — только спесь и старые деньги. Будущее за нами.