Вечер опустился на прииск мягко, словно кто-то накрыл гудящий улей стеганым одеялом. Дневной грохот, лязг металла и крики десятников стихли, растворившись в густых сумерках. В конторе было тихо.

Я оторвался от отчета по плавке чугуна и посмотрел на Аню.

Она сидела у окна, отложив в сторону какие-то записи. Обычно в это время она работала, её перо скрипело по бумаге, выстраивая колонки цифр или набрасывая эскизы новых узлов. Но сейчас она как будто застыла. Её взгляд был устремлен куда-то за стекло.

В этой неподвижности было что-то непривычное и тревожное.

Я тихонько встал из-за стола, стараясь не скрипнуть половицей, подошел и сел на соседний стул. Не стал спрашивать «что случилось?» или лезть с утешениями. Просто обозначил присутствие. Я здесь. Я рядом.

Аня не вздрогнула, даже не повернула головы. Только пальцы, лежавшие на подоконнике, чуть пошевелились.

— Осталось не так много времени, — тихо произнесла она, не отрывая взгляда от полоски зари.

— До чего? — хотя я прекрасно знал ответ.

— До третьего сентября. До венчания.

Она наконец повернулась ко мне. В свете керосиновой лампы её лицо казалось бледным, а глаза — огромными и темными.

— Знаешь, Андрей, у меня такое странное чувство. С одной стороны, хочется, чтобы этот день наступил завтра. Чтобы всё уже свершилось, чтобы выдохнуть. А с другой… хочется остановить время. Вот прямо сейчас. Заморозить его, как муху в янтаре.

— Почему, Аня? — я накрыл её руку своей ладонью. Пальцы у неё были холодными.

— Я боюсь.

Это слово прозвучало так просто и буднично, что я не сразу осознал его вес. Аня Демидова, которая не моргнув глазом лезла в пекло тифозного барака, которая запускала паровые машины и ставила на место зарвавшихся приказчиков, чего-то боялась?

— Чего именно? — спросил я мягко. — Отца Серафима? Или того, что я наступлю тебе на шлейф платья? — попытался я пошутить.

Она слабо улыбнулась, но улыбка вышла грустной.

— Нет. Я боюсь того, что будет «после». Андрей, я выросла в этом мире. Я видела сотни свадеб. Я видела, как красивые, молодые и умные девушки надевали кольцо и… исчезали.

Она высвободила руку и нервно поправила манжету платья.

— Они становились «супругами». Хозяйками гостиных. Матерями. Их мир сжимался до размеров будуара и детской. Их голос становился тише, а мнение — никому не интересным. Они превращались в украшение своего мужа. В его тень.

Аня посмотрела мне прямо в глаза, и я увидел в них самую настоящую панику.

— Я боюсь, что ты перестанешь видеть во мне партнера. Что однажды ты придешь с работы, посмотришь на меня и скажешь: «Дорогая, это не женского ума дело, иди вышивай салфетки». Я боюсь стать просто женой. Удобной, послушной и… ненужной.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает смех. Не злой и не насмешливый, а теплый и облегчающий.

— Аня, — я покачал головой. — Ты себя слышишь?

— Я серьезно, Андрей!

— И я серьезно. Ты управляешь вездеходом. Ты знаешь разницу между давлением в пять и десять атмосфер. Ты не так давно торговалась с рыночными бабами за овес так, что они крестились и называли тебя ведьмой, потому что ты сбила цену вдвое.

Я откинулся на спинку стула, продолжая улыбаться.

— Представь себе эту картину. Я прихожу и говорю: «Аня, бросай давай чертежи прокатного стана, и иди вари щи». Знаешь, что будет?

— Что?

— Ты возьмешь логарифмическую линейку и стукнешь меня по лбу. И будешь права.

Она фыркнула, пытаясь сдержать смех, но уголки губ предательски поползли вверх.

— Я люблю тебя не за то, что ты умеешь красиво молчать в углу, — я снова взял её за руку, на этот раз сжав крепко. — Ты — мой главный инженер. Мой советник. Мой лучший друг. Моя правая рука, а иногда и голова, когда моя собственная занята черт знает чем. Кольцо на пальце — это не кандалы, Аня. И не знак собственности.

Я переплел свои пальцы с её.

— Это знак того, что мы теперь с тобой одна команда. Официально. Перед Богом и людьми. Это просто формальность для нашего совместного предприятия под названием «Жизнь». Ничего не изменится, Аня.

Тень в её глазах медленно начала таять. Плечи опустились и напряжение ушло. Она верила мне. Не потому, что я говорил красивые слова, а потому что за всё это время я ни разу её не обманул. Я никогда не играл с ней в поддавки.

— Ты умеешь убеждать, Воронов, — выдохнула она, и в её голосе зазвучали прежние, уверенные нотки. — Ладно. С «тенью мужа» разобрались. Остались некоторые моменты.

— Какие моменты? — переспросил я.

— Платье. Мадам Дюбуа прислала записку. Последняя примерка назначена на конец августа. Как раз перед тем, как мы пойдем на третью беседу к отцу Серафиму.

Я мысленно простонал. Мадам Дюбуа. Эта женщина была страшнее любого котлонадзора.

— Опять, Аня? Мы же вроде всё утвердили. Кружева, цвет, шлейф, фасон… Что там еще примерять?

— Андрей, это свадебное платье, а не чехол для парового котла. Там важен каждый миллиметр. Усадка ткани, длина подола… Тебе придется потерпеть.

— Потерплю, — согласился я. — Куда я денусь с подводной лодки.

Аня хитро прищурилась.

— Не знаю что это за лодка такая, но есть еще кое-что. Степан передал письмо. От Павла Николаевича.

Демидов. Дядюшка. После того как мы вернули ему контроль над заводами и заключили союз, он вел себя тише воды, ниже травы, исправно поставляя металл и не вставляя палки в колеса. Но голос крови, видимо, прорезался.

— И чего хочет наш «железный король»?

— Он настаивает на бале.

— На чем?

— На свадебном бале, Андрей. Он пишет, что не может позволить своей племяннице выйти замуж «келейно», как беглой каторжанке. Он хочет дать большой прием в Екатеринбурге. Собрать всё общество, представить нас как пару. Показать городу, что Анна Демидова выходит замуж достойно, с благословения семьи.

Я поморщился. Бал. Толпа напомаженных снобов, которые еще вчера воротили от меня нос, а теперь будут лебезить, зная про покровительство Великого Князя. Танцы, пустые разговоры, этикет… Самое бесполезное времяпрепровождение, которое только можно придумать.

— Аня, ты же знаешь, как я к этому отношусь. Я медведь. Мне в тайге гораздо лучше, чем на паркете.

Я посмотрел на неё вопросительно.

— А ты что скажешь? Это твой день. Если ты скажешь «нет» — мы пошлем Демидова к черту. Обвенчаемся тихо, накроем столы здесь, для своих, для артели. Погуляем с мужиками, с Архипом, с Раевским и остальной командой. Душевно и просто.

Она задумалась. Я видел, как в её голове крутятся шестеренки. Она взвешивала. Не эмоции, а пользу.

— Знаешь, — медленно произнесла она. — Я бы тоже предпочла посидеть у костра. Но… Дядя прав.

— В чем?

— Это политика, Андрей. Мы теперь сила. Мы владеем землями, технологиями и людьми. Нас боятся, нам в конце концов, завидуют. Если мы спрячемся в лесу, пойдут слухи. Что мы дикари, что у нас нечисто и что я вышла замуж по принуждению.

Она выпрямилась, и в её позе проступила та самая демидовская стать.

— Нам нужно выйти к ним. Показать себя. Показать, что мы — единый фронт. Что я счастлива, а ты — успешен. Это закрепит наши позиции в обществе лучше, чем любые указы. Они должны видеть победителей.

Она помолчала и добавила с чисто женской лукавинкой:

— К тому же… платье от мадам Дюбуа стоит целое состояние. Будет преступлением надеть его только в церкви и потом спрятать в сундук. Его должны увидеть все.

Я закатил глаза, но внутри почувствовал уважение. Она мыслила стратегически. Даже собственную свадьбу она рассматривала как бизнес-проект.

— Ты как всегда права, — признал я со вздохом. — Демонстрация флага. Ладно. Пусть будет бал. Пусть Демидов потешит свое самолюбие, а мы покажем городу, кто теперь хозяин жизни.

— И тебе придется надеть фрак, Андрей — безжалостно добавила она.

— Я знал, что будет подвох.

— И танцевать.

— Аня, помилуй! Я танцую как «Ерофеич» на льду.

— Ничего. Я буду вести.

Мы рассмеялись. Напряжение, висевшее в воздухе последние полчаса, лопнуло. Комната снова стала уютной. Свет лампы отражался в темном стекле окна, за которым шумели сосны.

Мне вдруг стало так хорошо и спокойно, что перехватило горло.

Я смотрел на смеющуюся Аню и думал: вот оно. Вот ради чего я месил грязь, варил вонючую резину, не спал ночами и рисковал головой. Не ради миллионов. Не ради того, чтобы войти в историю как изобретатель трактора.

А ради вот этого вечера. Ради возможности сидеть рядом с женщиной, которая понимает меня с полуслова. Которая не боится мазута на моих руках и готова встать спина к спине против всего света.

Ради смеха в полутемной комнате посередине дикой тайги.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Бал так бал.

* * *

— Ну что, Фома, показывай, где твои «курорты»? — я спрыгнул с подножки «Ерофеича», приземлившись в мягкий мох.

Следопыт, который ехал верхом на броне, легко соскочил следом. Он выглядел довольным, как кот, стащивший сметану, и даже его борода, кажется, топорщилась от гордости.

— А вон, Андрей Петрович, сами поглядите. Дымок-то видите?

Я проследил за его пальцем. Над кромкой оврага, где еще недавно была лишь дикая чаща да бурелом, поднимались тонкие, сизые струйки.

Место для тепляков Фома выбрал достаточно грамотно. Овраг здесь делал петлю, создавая своего рода, естественный карман, защищенный от ветров высокими соснами. Сюда зимой снега нанесет по пояс и тепло держать будет.

Мы спустились ниже по свежепрорубленной просеке. Дорога пока была черновой — просто расчищенная от пней и кустарника полоса, утрамбованная ногами и гусеницами, но для зимника сгодится. Главное, что «Ерофеич» проходит и не цепляется брюхом. Разворотная площадка внизу тоже была готова: широкая и почти ровная, отсыпанная мелким щебнем из ручья. Здесь можно было крутануть «пятак» даже с прицепом.

— Принимайте хозяйство, — Фома довольно улыбаясь, широким жестом обвел поляну.

Передо мной стояли три сруба. Не времянки, наспех сколоченные из горбыля, а добротные и приземистые строения из толстых бревен. Стены проконопачены мхом так щедро, что он свисал зелеными бородами, а снизу, до самых окон (которых, кстати, не было, только узкие отдушины под стрехой), срубы были хорошо обвалованы землей и дерном.

— Капитально, — одобрил я, похлопав по шершавому боку ближайшего строения. — Как дот.

— Так ведь для себя строили, не для дяди, — хмыкнул Фома. — Зима спросит строго. Тут если щель оставишь — выдует всё тепло за час. Заходите, Андрей Петрович, поглядите нутро.

Я толкнул тяжелую дверь. Она была обита овчиной по контуру и закрывалась с глухим, плотным звуком, практически полностью отсекая звуки леса.

Глаза привыкли к полумраку не сразу. Свет падал только через открытую дверь и дымовое отверстие. Пришла мысль, что и сюда нужно будет организовать керосиновые лампы.

Посреди этого сруба, занимая добрую треть пространства, чернело устье нефтяного выхода. Фома с мужиками не просто накрыли лужу крышей. Они облагородили источник.

Пол был настелен из толстых плах, плотно подогнанных друг к другу, но не ровно, а с явным уклоном к центру. Там, в самой низкой точке, земля была выбрана, и в углубление вставлен деревянный короб — приямок.

— Работает самотеком, — пояснил Фома, заметив мой взгляд. — Нефть из земли сочится и по желобам стекает вот сюда. А тут уже ведро подставляй и черпай.

Я подошел к приямку. В черной маслянистой глади отражался прямоугольник дверного проема.

— А не загустеет? — спросил я, хотя ответ знал. — По полу пока течет — остынет.

— Не успеет, — уверенно заявил следопыт. — Мы печь сложили хитрую.

Он указал в самый дальний угол. Там, на фундаменте, стояла приземистая каменка, сложенная из дикого камня на глиняном растворе.

— Жаровня от нефти далеко, искра не долетит, даже если стрелять начнет. Труба прямая, да и тяга зверская, все пары вытягивает наверх. А тепло… тепло по полу стелется. Мы проверяли: затопили вчера пробную, так через два часа тут хоть рубаху снимай.

Я подошел к печи. Сложена грамотно, с умом. Топка глубокая, можно закидывать длинные поленья, чтобы горели долго и тлели.

— Вентиляция? — спросил я. — Угоришь тут с нефтью-то. Газы скапливаются.

— Так через трубу же тянет, — Фома показал наверх. — Вокруг трубы зазор оставлен, в палец толщиной. Теплый воздух вверх идет, дым и гарь с собой забирает, а снизу, через продухи в пороге, свежий заходит.

Я довольно кивнул. Хорошо продумали, молодцы.

Вышли на воздух. Второй тепляк был копией первого, только стоял чуть выше по склону. А третий, самый большой, предназначался для приямка-накопителя. Туда планировали сливать нефть, если бочек не будет хватать, или чтобы она отстаивалась.

Возле срубов уже суетились мужики. Гришка с Васькой, которых я отрядил сюда добровольцами, уже обживали небольшую, ладную избушку, поставленную чуть в стороне, на пригорке. Из трубы вился уютный дымок, на плетне сушились портянки.

— Ну как, мужики? — окликнул я их. — Готовы зимовать в нефтяном раю?

Гришка, чумазый уже по уши (талант у него такой — грязь находить даже в чистом поле), расплылся в улыбке.

— А чего ж не зимовать, Андрей Петрович? Место тихое, теплое. Дров — вон, лес кругом. Еда есть. Опять же, начальство далеко, над душой не стоит.

— Ну, ну, начальство далеко, а спрос близко, — осадил я его. — Бочка в день с каждого тепляка. Минимум. План если не дадите — приеду и лично буду учить как работать надо.

Мужики заулыбались. Настроение у всех было бодрое. Работа спорилась, результат был виден, а главное — была понятна цель. Не просто качать жижу ради жижи, а чтобы свет был, чтобы колеса крутились.

Рядом с избушкой уже вырос навес — склад. Под ним ровными рядами стояли пустые бочки, готовые принять наше черное золото. Инструмент — лопаты, ведра, черпаки на длинных ручках — аккуратно висел на стене, чистый и смазанный. Везде был порядок.

— Хорошо, Фома, — сказал я, оглядывая овраг. — Добротно сработано. Премиальные выпишу всей бригаде. А тебе лично — новые сапоги. С нашей подошвой, разумеется.

Фома степенно поклонился.

— Благодарствуйте, Андрей Петрович. Сапоги — это дело нужное. А то мои совсем прохудились, пока по буеракам лазил.

Я еще раз обошел тепляки, проверяя каждую мелочь. Провел рукой по мху в пазах — сидит плотно, не вырвешь. Двери открыл-закрыл — не скрипят, не перекошены.

Зима здесь, на Урале, ошибок не прощает. Забудешь закрыть вьюшку — выстудишь избу. Оставишь щель — наметет сугроб внутри. Не продумаешь логистику — встанешь в лесу с поломанной осью.

Но здесь, похоже, мы подготовились.

— Гришка, Васька! — позвал я парней. — Идите сюда.

Они подошли, вытирая руки о штаны.

— Слушайте внимательно. Вы тут теперь хозяева. Вахта ваша. Неделю сидите, неделю отдыхаете на прииске. Сменщиков я вам пришлю. Задача простая: печи топить (но это не сейчас, а уже с осени начиная), нефть черпать, бочки набивать. За дорогой следить, если что не так случится — с первой же ходкой весточку давайте, пришлем помощь.

— Поняли, Андрей Петрович.

— И главное, — я посмотрел на них строго. — С огнем не баловать. Курить только в избушке. В тепляк с лучиной или трубкой не заходить. Если полыхнет — тут такой фейерверк будет, что в Екатеринбурге увидят. А от вас даже подметок не останется.

Парни серьезно закивали. Они видели, как горит нефть. Шутить с этим желающих не было.

Я залез обратно в кабину «Ерофеича». Машина, постояв, чуть остыла, но давления хватало.

— Ну, бывайте, мужики, — крикнул я, давая гудок. — Поехали мы. Дел еще невпроворот.

Гусеницы лязгнули, и мы поползли вверх по склону, оставляя позади готовую к зиме базу.

Один узел развязан. Добыча обеспечена. Теперь осталось решить вопрос с транспортировкой «в промышленных масштабах» и резиной. А там… А там видно будет.