Посюсторонний и потусторонний мир – то, откуда мы вышли, и то, куда идем… Память-плясунья, прелестная изменница, склонная к преувеличениям, ненадежная в деталях, сестра предвидения, вскормленного образами и чувствами, она одной с ним сущности и породы… Надо постоянно обращаться внутрь себя, чтобы отыскивать новые, неожиданные реакции и испытать ни с чем не сравнимое столкновение с Разнообразием в том месте, где до тебя уже прошло множество людей, говорящих и пишущих на одном с тобой языке. Там, где проползла улитка, остается ее слюдянистый след… Другое дело – прокладывать путь по девственной земле, где не ступала нога ни единого представителя твоего племени, а то и никакого племени вообще. Можно просто беспечно шагать и, подобно землепашцу, думать только о дожде; или о цветах, как ботаник и поэт; или о женщинах – чем дальше, тем всё более диких (словно ты охотишься на редкого зверя). А можно идти, держа в руке компас с эклиметром, то и дело фиксируя угол наклона и высоту; или дальномер, который легко и быстро определяет расстояние до объекта; или гипсометр – прибор самый неприхотливый, самый простой измеритель высот, поскольку состоит он из нагревателя воды и ртутного термометра.

И тогда всё меняется. Видимое распадается на две категории, столь же противоречивые, как кантовская дюжина… пространство разделяется надвое: на пройденное и на предстоящее.

Но это не движение по направлению от покоренного пространства в сторону ирреального; кажется, будто обе эти категории присутствуют одновременно и проявляются в зависимости от того, желаешь ты смотреть назад, где всё устоялось и хорошо знакомо, или же вперед, ежемоментно замеряя степень своей приверженности к реальному или к воображаемому.

Пройденное становится не просто знакомым – оно уже измерено. Каждый следующий шаг прибавляется к первому. Каждый преобразованный в цифры шаг – неважно, тяжело он дался или легко – теперь лишь засечка на циферблате шагомера. Внутри свернувшейся красным змеем шкалы простираются меж гор долины, вздымаются, точно женские груди, холмы, пролегают водоразделы, созданные суровыми и неумолимыми законами природы, текут в уже известном направлении ручьи. Всё увиденное и пройденное, всё осязаемое постепенно уплотняется, упорядочивается, систематизируется. Его еще нет ни на каких картах. Карту создаешь ты сам, своими шагами, с карандашом в руке: бескрайнее белое пространство постепенно покрывается узорами серых линий, неведомое проступает, обретает очертания, невиданное становится уже виденным и описанным. Это приносит небывалое ощущение покоя, щедро питаемое процессом познания: путь топографа превращается в непрерывное, победоносное шествие, интеллектуальный захват, упорядоченное знание, отображение целого края, только что открытого и покоренного с помощью нескольких линий и условных обозначений на карте.

Но завоевание ли это или всего лишь знакомство, не наполненное никаким смыслом? Победа или поражение? Кишащее неведомыми монстрами белое поле на карте отступает всё дальше. Потусторонний мир – это не более чем клочок бумаги. И, наоборот, мир посюсторонний по мере его освоения проступает, утрамбовывается, обретает форму, растет число заключенных в нем вариантов возможного, возникают новые развилки, новые ответвления. Идя намеченным путем, нужно всегда быть готовым к тому, что придется отступать, что дорога внезапно нырнет в зажатую между гор долину и ускользнет от тебя, затеряется где-то в недоступных ущельях. Что же выбрать: плавный спуск или крутую тропу? Решиться непросто, ведь дальше – погружение в «молоко», в туманное пространство нижнего мира. Свидетельства об этих местах от людей, живущих в верховьях, путаны и противоречивы. «Вот эта дорога лучше, – говорят они. – Там, внизу, хороший постоялый двор». Но я выберу другую, я выберу путь к невозможному, императорский путь, пройду дорогами прошлого. И я заранее знаю, что мой выбор верный, невзирая на доводы тех, кто его не одобряет.

Мне говорят, что там… (показывая при этом в сторону трех острых вершин и имея в виду то, что за ними) нет ничего. Допустим. Отсюда ничего и не видно. Внизу расположено большое торговое селение – «деревня Белых соляных колодцев», ничего другого, согласно местным хроникам, там не имеется. Хотя стоп! В списках вроде бы значится еще одно селение, но оно упомянуто как разрушенное – словно призрак, в существовании которого полной уверенности нет: «Древний город Черных соляных пещер» (Хэй-Янь-Чен), местонахождение не указано, а рядом с названием стоит иероглиф «Фей» – труднопреодолимое препятствие в погоне за прошлым. Его можно перевести так: «повержен, разрушен, более не существует» или же «Город официально упразднен».

Я иду по дороге, по многовековой дороге, вымощенной цепочкой плит-позвонков; я распознаю в них следы древних людей. Благородная гладь камней, размах шага – эта старая дорога уж точно должна знать, куда идет.

Она делает неописуемый поворот, который всё же сто́ит того, чтобы его описать. Зацепившись за лиловый утес, тропа перепрыгивает через огромные глыбы черного песчаника, извиваясь во всех направлениях, словно бесконечный хребет дракона. Внезапно она исчезает в зарослях, где продолжает свой бег, но отсюда уже невозможно бросить взгляд назад – с этого места не видно, откуда ты пришел…

Дорога, что некогда здесь шла, теперь истончилась, ее задушили, поглотили мхи и растительность… идти приходится почти вслепую, раздвигая руками заросли, в которых запутываются ноги…

Но вот я выбираюсь наконец из чащобы, ослепленный ярким светом и ошеломленный открывшимся видом – передо мной самый неизведанный, самый высокогорный, самый затерянный кантон; под этим новым незнакомым небом взору явилась огромная, словно парящая в воздухе, чаша долины, до краев наполненная безмятежными нивами. Слышится привычный лай собак. В вечерних сумерках то тут, то там виднеются поднимающиеся столбики дыма. Высоченные горы, окружающие долину, – не суровые, а вполне мирные, – делают этот кантон естественным образом изолированным, потерянным для всего света, ведь даже мои провожатые и жители нижних земель о нем не ведают. Я не без иронии размышляю о том, как это нечаянное явление – почти воображаемое, отгороженное от всех селение – буквально воплощает мечту Старого Философа: «И пусть от деревни к деревне не долетали бы ни лай собак, ни крики петухов»[26].

Дорога вдруг переменила облик: прежде покрытая мхами, мертвая и позабытая – должно быть, лет триста на нее не ступала нога человека, – теперь превратилась в живую, струящуюся по земле тропу. Каждый день ее топчут десятки ног.

И правда, навстречу мне движется группка стариков – степенных, добродушных, о чем-то оживленно болтающих. Я собираюсь попросить у них приюта и выразить признательность за то, что они действительно существуют, ведь мои провожатые уверяли, что здесь лишь пустота, небытие… они подтверждают мою правоту… Я собираюсь…

Но поравнявшись с ними, я останавливаюсь как вкопанный, не в силах произнести ни слова от изумления. Не сказать, что их вид так уж отличается от стариков из других деревень, которых я привык встречать на своем пути. Но у этих волосы не заплетены в маньчжурские косы на современный манер, а уложены в пучки по старой традиции эпохи Мин; они носят длинные одежды, какие теперь можно увидеть на фарфоровых росписях. Но привел меня в замешательство не вид стариков, а совершенно непривычное выражение их глаз: впервые здесь на меня смотрят не как на диковинную вещь, а как на неведомое создание. Эти старцы, встретившие за свою жизнь бесчисленное множество восходов, глядят на меня пристальнее, чем маленькие дети из самых глухих закоулков…

Типичное китайское любопытство – похожая на плантацию шампиньонов глазеющая толпа (такая же плотная и кажущаяся неодушевленной), которая вызывает инстинктивное желание в нее плюнуть. А в этих внимательных взглядах стариков – лишь величественное благородство и проявление подлинного экзотизма, только направленного в противоположную сторону – в мою; такие взгляды я еще не встречал: несомненно, эти люди впервые в жизни видят перед собой столь необычное существо, каковым я для них являюсь. Я ощущаю, будто меня разглядывают изнутри, видят насквозь, обнаженным. Чувствую, как превращаюсь в некий содержащий тайну объект.

Эти люди как будто принадлежат другой эпохе. И правда: они не носят косы… Так значит, они живут во временах до татарских [27] завоеваний? В мире, который существовал триста с лишним лет назад… Плавные движения, пришедшие из эпохи Мин, те же манеры, та же восходящая к предкам человечность, пронесенная через шесть-семь поколений… Жесты застывшие, закаленные в печи, увековеченные на фарфоре… Но сейчас они стоят передо мной, живые. Захотят ли они говорить?

Спрашиваю, как называется их деревня. Название совпадает с тем, что было указано в списках, – Черная соляная пещера, тот самый город, который в хрониках значится как упраздненный еще в незапамятные времена (неясно, идет речь о ста или о тысяче лет). Малодушно предполагаю, что постоялого двора здесь, скорее всего, нет. Можно попроситься на ночлег в вечно пустующий храм Вэня, божества литературы, или же в Дом странника, но вряд ли он имеется, ведь сюда еще никто не забредал. По обычаю требуется сперва обменяться дарами. А что у меня есть при себе? Вся тяжелая поклажа пошла по нижней дороге… Я здесь один… Могу лишь выразить традиционное глубокое почтение, которое, впрочем, встречают весьма благосклонно. Спрашиваю: «Проходил ли здесь кто-нибудь из чужестранцев?» Пытаются припомнить… «Да, кажется, был один, лет триста назад. Но говорил он на чистейшем древнекитайском и носил китайское платье. Только его глаза и мысли выдавали иноземное происхождение… Он проповедовал учение и заповеди, немного отличающиеся от наших… Признавал почитание предков… Рассказывал о Духе добра и справедливости – о том, который умер, чтобы своей смертью спасти от смерти всех людей. Но люди по-прежнему продолжают умирать. А когда он рассказывал о своих современниках, то показывал любопытные картинки, на которых были мужчины с длинными белыми волосами, заплетенными в косу, как у девицы».

Значит, кто-то прошел здесь до меня, тем самым подтвердив двести или триста лет назад существование этого места, в реальности которого я всё еще сомневаюсь. Кажется, припоминаю, что на наших картах восемнадцатого века это место было обозначено, и даже под своим древним названием, с указанием его важного значения, однако из работ современных географов оно исчезло. Внезапно, словно разряд молнии, меня пронзает догадка: а может быть, это потомки могущественного генерала У Саньгуя, нашедшего здесь убежище, после того как его армия была побеждена захватчиками-татарами, которые и ввели эту обязанность для мужчин – носить длинные волосы, заплетенные в косу. Этому поселению пришлось затаиться, укрыться под завесой гор, заставить забыть о себе, и время для них остановилось. Может быть… Не рискуя покидать долину, ее жители отрезали себе путь во внешний мир. И теперь они спрашивают меня: «Как идут дела у великой династии Мин? Как зовут нынешнего Сына Неба, что правит сейчас в Северной столице?»

Что мне им сказать? Что великая династия Мин утратила свое могущество, что она, так же как их город, была упразднена триста лет назад? Это было бы слишком жестоко. Сообщить им, что теперь в Пекине воцарились кочевники с севера? Немыслимое оскорбление, они попросту в это не поверят. Но куда серьезнее и страшнее другое: если кто-то из моих людей найдет меня здесь! Если хоть один погонщик мулов отправится по моим следам, чтобы отыскать меня и вернуть на правильную дорогу к постоялому двору… И тогда они увидят! Увидят его черную, смазанную салом косу до пят! Они поймут, что нынешняя Империя находится под игом, что все мужчины обязаны отращивать волосы, а несогласным отрубают голову. Они узнают, что их право на жизнь упразднено, просрочено, что их город, вычеркнутый официальным указом из списков, не существует. И я представил себе, как эти добрые старцы прямо на глазах обращаются в прах.

Я удаляюсь, отступаю, ухожу подальше от их чрезмерно продолжительной жизни. Не буду выспрашивать про их формальные права на существование. Я спокойно спускаюсь в деревню Белых соляных колодцев и, сидя за накрытым столом среди моих шумных провожатых и носильщиков, никого не расспрашиваю про тот «упраздненный» Древний Город, откуда пришел. Я не предам прошлое, которому чудесным образом удалось выжить…

Но, зная о моих поисках и о том крюке, который я совершил в сторону гор, сопровождающий меня в походе ученый человек показывает мне в книге иероглиф «Фэй», а потом переводит взгляд на висящую над городскими воротами ветхую табличку с надписью: «Здесь был древний город Черная соляная пещера»… И добавляет: «Это в память о городе, от которого осталось лишь имя».

Не стану его разубеждать. И не стану отмечать на своей точной карте, среди множества прочих топографических знаков, это удивительное, быть может, воображаемое место, которое никто после меня не отыщет.

Это был лишь сон, настигший меня в дороге, дремота, в которую проваливаешься на ходу, опьяненный усталостью от трудного этапа пути…