Долгая остановка в пути – унылое, серое время. А мне оно представлялось похожим на пребывание внутри золотистого, обитого мягкой ватой кокона, пребыванием в тепле после холода, в чем-то сливочном после терпкого и острого… Но оно оказалось самым горьким разочарованием из всех, единственным полнейшим разочарованием. Остановиться, зная, что потом придется снова отправляться в путь; распаковать сундуки, устроиться на временную стоянку, лишь для того чтобы дать передышку лошадям; потерять ежедневный темп, который обрел со временем и который стал таким же необходимым, как приливы и отливы для жизни обитающих на мелководье морских червей… Чувство досады тонет в гнетущем ощущении усталости, порожденном праздным покоем.

Река, пока ее подпирают высокие берега, бодро несет свои воды, прокладывая путь через ущелья, а достигнув устья, замедляет ход, становится тучной, разливается вширь. В неподвижных водах устья опускается на дно принесенный течением мутный осадок – частицы плодородной почвы, щебень, ил; он обогащает искрящиеся на солнце золотые пески отмелей, но совершенно без пользы. Кажется, что река очистилась. Но нет. Она умерла, исторгнувшись в море, она растворилась в его рассоле.

Вот так и путешествие, подобно низвергающемуся с гор потоку, вырвавшись на равнину и встав лагерем на долгий привал, замедляется, затухает, растворяется в тоске. Отстаивается и очищается. Теряет волю. Завтра всё еще нельзя будет продолжить путь? И очередной день становится тусклым, туманным, серым, пустым – он потерян. Поясница не ощущает привычный груз бодро пройденных сотен ли! Это уже не та усталость, что добыта усилием мускулов; теперешняя – результат нескончаемого томления, беспричинного уныния и апатии; такая усталость не сулит надежды на сон и не жаждет пробуждения.

Стоянка – это серая, унылая бездна, здесь Реальное и Воображаемое отделились друг от друга и зависли в неопределенности.