О сандалиях и посохе я не скажу ничего нового – лишь то, что было уже когда-то прочувствовано, но потом отринуто и забыто. Эти непременные атрибуты ходока утратили практическую пользу, превратились в символы, во что-то вроде вотивных подношений от реального, украшающих обветшалые своды воображаемого. Они стали виньетками речи, омертвели. В них нет больше упругой движущей силы… Подобно упряжным лошадям, они тянут кибитки странствующих, кочевых слов: «бродяги», «паломники», «нищие», «отшельники»… Сандалии и Посох теперь подобны рубищу, старой ветоши, они лишены всякого благородства, а зачастую грязны и убоги. И мне захотелось вернуть им хоть немного прежней юной гибкости и окрыленности походки, ведь Сандалии намного лучше, чем таларии Меркурия, – они придают лодыжкам упругости, а Посох делает тело легче, принимая на себя часть его веса.
Посох должен быть длинным, легким и чувствительным. Но не гнущимся, как древко лука, а твердым и прочным. Слишком тяжелый станет обузой; слишком легкий – раскрошится как тростник, такая опора ненадежна. Посох следует держать за самый верх, так чтобы можно было без напряжения выставить руку, а затем, подавшись вперед, используя его как рычаг для поясницы, перенести вес тела. Однако Посох – больше чем просто опора при ходьбе. Он неизменный атрибут «библейских» образов, восьмидесятилетних старцев в длинных одеждах, которых любят изображать художники, основываясь, впрочем, на своих собственных представлениях о том, как должны выглядеть заправские ходоки… Но такова благородная сила посоха: он придает величия даже шаблонным позам на шаблонных картинках, и невольно пытаешься их перенять, ловишь себя на том, что тело будто само их копирует.
При подъеме на гору Посох всегда на шаг впереди, он прокладывает дорогу, ощупывает местность. Он вонзается в землю выше по склону. Он покоряет очередную высоту раньше, чем ее достигнет путник. Он уже обосновался на том рубеже, который путнику только предстоит взять, и манит его за собой, тянет вверх. По равнине он шествует в величавом ритме, шаг его вдвое шире человеческого, движения размашисты. Когда следуешь такой победной поступью, то всем телом ощущаешь протяженность пути и хорошо себе представляешь, как вышагивают Сильные мира сего. Не просто так епископ, идущий во главе процессии, отбивает шаг своим пастырским жезлом, не просто так выставляет его вперед, демонстрируя драгоценное убранство из камней и эмалей… Этот архаичный, пышный ритуал – отголосок безраздельной власти над паствой, которой обладала когда-то церковь. Но на каменистой дороге нет места звонкому металлу, золоту или бронзе. Посох путника должен быть сделан из дерева, и не из чего другого. Подобно тому как человек сделан из плоти и слюны, из сердца и крови, из костей и нежной кожи, из сознания и мышления, и не из чего другого.
Главное, чтобы древесина, из которой выструган посох, была плотной и гладкой, иначе он станет предательски ранить руку, что держит его.
Сандалии помогают стопам переносить вес тела, так же как Посох помогает это делать руке и бедрам. Сандалии – единственная обувь ходока. Они – квинтэссенция обуви как таковой: посредник между земной твердью и живым телом, давящим на нее всем своим весом. Сандалии, как и Посох, обладают символическим значением, но их образ менее аскетичен и наделен большей чувственностью. Они меряют собой пространство, шаг за шагом; благодаря им стопа, не страдая от боли, может исследовать местность ощупью. В отличие от всей прочей обуви, в них стопе вольготно, движения ее свободны и гибки, пальцы не скованы. Большой палец работает отдельно, остальные расходятся веером. Пятка плавно следует за лодыжкой. Можно надавить сильнее, если земля попытается ускользнуть из-под ноги или станет вдруг сопротивляться. Можно почувствовать, когда с горы начнет катиться камень, и за секунду до его падения отпрыгнуть в сторону.
К завязыванию и развязыванию тесемок на сандалиях следует подходить со всей тщательностью. Затягивать их нужно ровно настолько, чтобы не натирало ногу, но не слишком слабо, иначе потеряешь обувь при ходьбе… Настоящие сандалии выглядят так: толстая подошва из плотно спрессованной соломы и широкий ремешок, который обхватывает большой палец и завязывается сзади на лодыжке.
Беречь свои сандалии в этих местах не принято. Как и всё остальное в нынешнем Китае, они сделаны из недолговечных материалов и изнашиваются за два-три перехода… Впрочем, сандалии в провинции Сычуань носят лишь мелкие торговцы и миллионная армия носильщиков всех мастей. Богачи не знают, что это такое, и вообще презирают ходить пешком. Богатый горожанин передвигается в паланкине. А кули, которые в этом краю гор и бесконечных лестниц преодолевают по шесть тяжких лье в день, придавленные грузом в двести фунтов, в длящихся по полмесяца переходах, – вот они-то как раз дорожат сандалиями больше, чем собственными ногами и опухшими от неподъемной поклажи загривками. Путешественников восхищают рассказы про носильщиков, падающих замертво под тяжестью своей ноши прямо на дороге. Лично мне не попадались по пути мертвые тела. Но вся эта горделиво устремленная ввысь дорога, что ведет из Западного Китая в сторону Тибета, усеяна стоптанными подошвами, мертвыми сандалиями, оставленными в грязи, на ледяном холоде, под палящим солнцем. И нет зрелища более печального, чем эти застывшие в неподвижности, разлагающиеся шаги.
Но как же легко шагается, когда ноги ощущают почву! Каждое соприкосновение, каждое касание – как новое обладание. Тело рассекает воздух, при каждом шаге я чувствую его сопротивление…
Я описал здесь всё, что прочувствовал, но отдельно отмечу то, что более всего меня поразило: на исходе дня, находясь там, откуда сейчас пишу, весь переход длиною в десять лье видится мне как один прыжок моих чутких ног…