Реальное торжествует. Решительным ударом, пронзившим водные глубины, я задушил свой страх перед реальным. Преодолел его. Вечное месиво жирной, упругой, питательной грязи; грубая поступь коня, отзывающаяся в теле с каждым ударом копыта о землю; днем жизнь разливается над землей, а ночью замирает внезапно, словно оглушенная мощной оплеухой, когда все добропорядочные горожане в одночасье отправляются «по женщинам» – как полагается, для здоровья. Сон придавливает к земле, он тяжел и мускулист, а иного и не требуется. Пробуждения резкие, неумолимые, абсолютные, сознание ясное, но без озарений… я мгновенно охватываю в уме всё, что нужно сделать за день, который станет лишь повторением предыдущего, уже пройденного… Реальное не противостоит строптивому Воображаемому, а попросту убивает его.
Открытие, признаться, неожиданное. Я предполагал, что борьба между ними продлится дольше, окажется затяжной, будет сопровождаться взаимными уловками или, наоборот, произойдет драматичное столкновение… Но ничего подобного не наблюдается, поначалу еще были какие-то отголоски, но теперь совершенно ничего. Я перечитываю заметки, сделанные мною в преддверии путешествия: «дальние горизонты», «жажда завоеваний», «красота столкновения земного и возвышенного»… Почти ничто из этого уже не будоражит ум. Никак не отзывается внутри. Связи нет. Слова приходится переосмысливать, вынашивать заново, приспосабливать к моим приземленным будничным делам…
Поразительно! Накрепко сбитое вещество Реального не противостоит ирреальному, как в какой-нибудь битве между кулачным бойцом и мастером дзюдо, оно просто существует и всё себе подчиняет. Брошенный в воду и постоянно лавировавший между двумя потоками, я теперь не нуждаюсь в буйных ветрах. Это состязание не в открытой воде, а в аквариуме. О существовании ирреального, ставшего далеким и призрачным, я вспоминаю, скорее, по привычке… Продолжаю свой размеренный заплыв, не задыхаясь и не чувствуя тревоги. Так вот оно какое, Реальное! Воображать куда мучительнее, чем действовать. Боишься упасть – прыгай. Пугает вода – облейся ею с головы до ног… Здесь царят Грибуй и Прюдом[11], уютно устроившиеся в вязком болоте старого доброго Здравого Смысла.
Финал битвы не вызвал желанного пьянящего чувства, разум лишь констатирует происходящее: «это произошло, состоялось». И всё. Это одурманивает, убаюкивает, насыщает! Большего уже не требуешь. Резвишься как какой-нибудь тюлень на мелководье. Шлеп! И разлетаются в разные стороны брызги грязной жижи. Ну и прекрасно: застывшая грязь превращается в твердый панцирь, защитную броню, вторую кожу… Прохудились башмаки? Плевать! Зато теперь можно шагать, не выбирая дороги, прямо по грязи… Больше не тратишь время на долгие, глубокие размышления, в голове всякая ерунда… Если книга, что прежде сама просилась в руки, кажется неуместной, ее закрывают.
Движения даются всё труднее. Становишься нечувствительным к тому, что еще недавно вызывало бодрую радость. И мысленно, и буквально цепляешься за что-то осязаемое: за расстояние, что уже пройдено, и за то, что предстоит пройти; за сон, напоенный запахом людского пота, за то, чем будешь завтра питаться и сколько вообще будет еды; оттенки стерты, имеет значение лишь грубая действительность, в которую погружаешься с головой.
Впрочем, возможно, это просто защита. Вынужденный считаться с «матерью-природой», человек делает вид, что подчиняется ее законам… Мы поочередно примеряем на себя роли: рабочего, крестьянина, простолюдина; лошадь с легкостью меняем на мула, мула – на осла, поскольку он надежнее, и, вконец огрубев и обленившись, скатываемся еще ниже: с вьючного животного пересаживаемся на вьючного человека.
Неужели, когда я вернусь, мне придется вдребезги разнести мои незыблемые чертоги, ударами сапога и плети… Что ж, если так, я их разобью! Но отсюда, издалека, моя фарфоровая комната кажется особенно прекрасной, и возвращение к ней – моя цель.